Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

После станции Солнечной (на моей памяти называлась она Суково, и отец моего друга, выпивши, любил петь: «Станция Суково, станция Внуково») следовало Переделкино, затем наш Мичуринец (совсем недавно вроде бы моей станцией была платформа Переделкино) – и, наконец, не менее знаменитое, чем Переделкино, Внуково, где – аэродром.

Из Внукова я не только вылетал в разных направлениях на самолетах, но и приезжал иногда по ночам, водки купить в круглосуточном ресторане. Когда в Нью-Йорке гостил у приятеля, он показал мне свой домашний бар, добавив: «Сегодня во Внуково не поедем».

После бывшего Сукова шли уже в непосредственной от железнодорожной линии близости дома стандартной архитектуры – и среди них башни-небоскребы, их этажей на ходу из электрички не сочтешь (а что, если лифт выйдет из строя, думал я, живущий во всего-то тринадцатиэтажном доме на пятом этаже), – и до меня, дачника, дошло наконец, что от собственно Москвы ничего не отдаляет нас, кроме привычки думать, что живем мы летом (некоторые и круглый год) под Москвой.

По количеству населения Москва превосходит сразу несколько стран, вместе взятых, – известных в мире стран-государств с такой же, как теперь принято называть, инфраструктурой.

И каждый район Москвы смело можно воспринимать отдельной страной – и жить, не выходя из своего района, как жил я когда-то у метро «Аэропорт», тоскуя по жизни, которая, считал я, происходит в центре, где все на виду, как издали казалось.

Все мы – путешественники, поселенные в задачу-приключение.

В пригородной электричке я почему-то думал о людях, живущих не только в одном со мною тысячелетии и в одном нескончаемом городе-стране, но и – начало мне казаться – в одном доме, где из-за наверняка влияющего на психику множества этажей жизнь проживается без знакомств даже с теми, с кем на одном этаже живешь, – я вот и не в таком уж, по нынешним меркам, огромном доме у себя не всех соседей по лестничной клетке знаю.

Но, может быть, в меняющемся мире, где исчезают критерии (и не фокус вчерашнее худшее выдать за лучшее сегодняшнее), прежнее понимание соседства в гаджет как один из символов времени и не впишется.

Мне кажется все чаще, что схожу я с ума – и в свои безотчетные тревоги хочу поместить и тех, кому тревоги мои чужды, – им своих, пусть и менее осознанных, хватает.

Я не «чувствую за них за всех», как чувствовал великий наш дачный сосед, на ранних электричках ездивший, превратив рядовую поездку в знаменитые стихотворные строки.

У меня и нет необходимости побывать «в их шкуре», мне хватает по сей день ощущений от пребывания в своей.

Но почему-то в том осеннем поезде я неотвязно думал о тех, кто живет за тысячами тысяч окон.

Наверное, и мне – при установленных у меня эгоизме-эгоцентризме – не так уж безразличен мир их забот – с моими никак уже не сообщающимися.

И c возможностями той же ипотеки, которой обязаны мы, жители своей земли, размахом жилищного строительства, прежде и невообразимого (хотя, по беглым наблюдениям моим, воображение у прежних людей богаче было, чем у нынешних), справится ли такое множество людей, на нее решившееся?

Почему обо всем этом думал я, большую часть жизни постоянной службы не имевший?

Думал о дисциплинарном, привязывающем человека к месту службы, эффекте, но ведь службой и во всем мире дорожат, – и непонятно было бы людям мое волнение: мне-то никогда уже нигде не служить, хотя позови-пригласи меня кто-нибудь сегодня на посильную мне службу, чувствовал бы себя поувереннее.

Интересно, берут ли ипотеку строители, на которых пока постоянный спрос, – жаль, что не спросил арматурщика, он-то как относится к ипотеке при видимой его неприкаянности?

Ему было ехать дальше – узнал-таки у кого-то, довезет ли его до нужного пункта путешествия эта электричка, – дальше Белорусского, но он вышел на Белорусском вместе со мной – покурить: «У меня никотиновая зависимость. Мне утром не воды сразу выпить хочется, а закурить».

Насчет алкогольной зависимости он ничего не сказал – может быть, этой зависимости у него и нет – нет же ее теперь у меня.

Как-то возвращались на машине из Москвы вечером – и на Гиляровского (улице, кто не москвич, поясняю: параллельной проспекту Мира) пережидали свернувший в переулок трамвай – современный, обтекаемых линий трамвай-снаряд или ракета; изнутри он был празднично освещен, а из надписи на белой дощечке, прикрепленной к толстому стеклу его кормы, я узнал, что идет он до Белорусского вокзала, – и так захотелось мне вместо дачи поехать на этом трамвае на вокзал – опять же не объяснишь зачем.

И вот когда собрался я в Москву на электричке по новому расписанию с нового вокзала Мичуринец, то предвкушал, что от Белорусского не на метро поеду по кольцевой, а трамваем – трамваем не ездил лет десять, на трамвае же новой конструкции никогда.

Трамвай обогнул памятник Горькому, миновал ущелье главной улицы столицы – значение ее в нынешней громаде города как-то растворилось, она еще и два названия теперь носит, что для меня, например, привычный образ ее изменяет – и все же слегка пожалел я, что вряд ли соберусь уже пройти всю это улицу пешком, неважно, с какого конца.

Трамвай шел той Москвой переулков, которую я больше всего люблю и помню, – и я благодарен был трамвайному маршруту, позволившему совместить новое впечатление с тем, что, оказывается, по-прежнему живет в памяти.

На предпоследней, когда встал я уже, как провинциал, заранее, чтобы успеть сойти на своей остановке, трамвай задержался чуть-чуть, поджидая, как показалось мне, из жалости вагоновожатого к старичку моих лет, бежавшему с тросточкой в руке и рюкзачком за плечами к нашему трамваю так, словно последний это в его жизни трамвай.

Трамвай мог вполне и стать для него последним, думал, я, глядя, как по-рыбьи ловил он ртом воздух, буквально упав на первое же попавшееся сиденье.

Вспомнилось стихотворение: «Шел трамвай десятый номер. А в трамвае кто-то помер». Меня-то всегда интриговала строчка: «Не доехал до конца» – конца чего? Маршрута? А доехал бы, остался жить, что ли?

Но трамвай, который вез нас, был под номером семь, а не десять. И во всяком случае, когда вышел я на своей остановке, – впервые, кстати, приехал на проспект Мира трамваем, – мой сверстник-спринтер оставался жив, чего я ему и на дальнейшее желаю – какие наши годы, если кто-то из нас так