Корабль костей и зубов - Карина Халле

— Марен, — удается мне выдавить. — Ты ведь не помнишь меня, да?

— О, она все помнит, — самодовольно произносит Эдония, наблюдая за происходящим. — Она не окончательно лишилась рассудка. Я просто сказала ей, что ты убил ее мать, поэтому она особенно зла. Ее ярость — это благословение.

— Ее мать?! — восклицаю я, глядя в глаза Марен. Они теперь полностью белые, голубизна исчезла, и я даже не знаю, вижу ли я в них хоть частицу ее души. — Марен, я не убивал твою мать. — О чем, черт возьми, она вообще говорит?

— Вероятно, ты просто забыл, с кем расправился в пылу сражений, — мягко замечает Эдония.

— Марен, — повторяю я. Ее когти уже касаются моей рубашки, разрывая ткань, до моей груди остались миллиметры. — Клянусь Богом, я не убивал твою мать!

Но, глядя в эти глаза, я понимаю: она меня не слышит. Я осознаю, что ее души — той яростно прекрасной, сложной души, которую я полюбил, — здесь нет. Кажется, это вовсе не она. Осталась лишь ярость в чистом виде.

— Что ты с ней сделала?! — кричу я, поворачивая голову к Эдонии, пока погружаюсь в песок все глубже. — Это не моя Марен!

— Это лишь ее оболочка, но разве не это мужчине нужно от женщины? — Она касается флакона на ожерелье, внутри которого клубится фиолетовый дым. — Я держу ее душу в безопасности, прямо здесь.

Я с ужасом смотрю на Марен. Ее тело используют, чтобы убить меня, пока ее душа заперта в ожерелье Эдонии, и, возможно, она видит все это.

— Нет, — умоляю я. — Нет, не делай этого. Марен, лапушка, принцесса, я знаю, ты слышишь меня.

Но ее когти уже впиваются в мою кожу, причиняя жгучую боль, кровь окрашивает воду, а Эдония хохочет, наслаждаясь тем, как сейчас женщина, которую я люблю, вырвет мне сердце и съест его прямо на моих глазах.

И вдруг смех Эдонии обрывается.

Марен продолжает вонзать когти в мое тело, ни капли не устав, но я поворачиваю голову, когда песок начинает засыпать мою шею, и смотрю на морскую ведьму.

Позади нее стоит другая морская ведьма, и в ее руках — книга.

— Что ты здесь делаешь?! — вскрикивает Эдония, заметив ее.

— Исправляю ошибки, — отвечает ей Нерисса, раскрывает книгу и начинает читать на латыни.

Эдония вскрикивает: «Нет!» — и бросается к книге, но из-за спины Нериссы вылетает стая барракуд и обрушивается на нее, словно пули, изрезав ее тело острыми зубами и оттесняя прочь.

— Maren, animam tuam liberabo7! — поспешно выкрикивает Нерисса и щелкает пальцами.

Эдония издает панический крик, пытаясь схватить свое ожерелье, но одна из барракуд перехватывает его, и оно болтается на ее острых как бритва зубах, пока рыба не подносит его к Нериссе.

Марен все еще пытается убить меня — я чувствую, как ее когти уже почти сомкнулись вокруг моего сердца, готовые его вырвать, — но Нерисса быстро хватает ожерелье и откупоривает крошечный пузырек. Фиолетовый дым превращается в жидкость, покидает сосуд и устремляется прямиком к Марен.

— Держись, Боунс! — кричит мне Нерисса.

— Это не так просто, как тебе кажется! — выдавливаю я, задыхаясь от боли, чувствуя, как кончики когтей Марен царапают стенки моего сердца.

Я не готов встретить свой конец.

ГЛАВА 40

Марен

Я собираюсь вырвать сердце Рамзи.

Я наблюдала за всем происходящим, будучи пленницей в бутылке Эдонии, запертая там, как мне казалось, на целую вечность, не в силах хоть что-то изменить. Я видела, как появился Рамзи, выплывший из-за рифа, словно рыцарь в сияющих доспехах, с палашом наготове и непоколебимой решимостью на прекрасном лице. В тот момент я еще никогда не любила его так сильно. Я знала, что слова Эдонии о том, что он убил мою мать, могли быть правдой. Я знала, что у Рамзи было беспощадное прошлое — он убивал людей, Сирен, кого угодно. Но тогда это не имело никакого значения. Я любила его — искренне, безумно, глубоко.

Но тело существа, которым я стала, управляемое Эдонией, питалось моей яростью. Впервые в жизни я отделилась от того инфернального пламени, которое всегда бурлило внутри меня. Я могла наблюдать за своей яростью как за чем-то чуждым, чем не могла управлять, и осознала: ее нельзя отторгать. Моя ярость — часть меня, ее нельзя ни хоронить, ни давать ей слепо вырываться наружу. С ней нужно примириться, это часть человеческой природы.

И все же в те мгновения я хотела лишь одного — обуздать ее. То, что выглядело как бездумный убийца, созданный Эдонией, — порождение моей собственной необузданной ярости — было готово вырвать сердце Рамзи из его груди и сожрать его.

Затем появилась Нерисса. Она забрала книгу у Эдонии, когда та отвлеклась, слишком увлеченная гибелью Рамзи, и произнесла слова, освободившие мою душу.

Но теперь, вернувшись в свое тело Сирены, я в ужасе: а не слишком ли поздно? Рамзи подо мной, он смотрит на меня с агонией, кровь сочится из ран, которые я нанесла, мои когти глубоко вонзились в его грудь, готовые извлечь сердце и…

В одно мгновение я смягчаюсь. Любовь смягчает меня. Мои когти втягиваются, превращаясь в обычные ногти, зубы становятся тупыми, а ярость, которая мной двигала, тает, позволяя мне отбросить ее в сторону.

— Рамзи! — кричу я, вынимая пальцы из зияющих ран, которые я нанесла ему в груди. Я смотрю на свои руки, перехватывая дыхание, проверяя, на месте ли его сердце. На моих руках только его кровь, больше ничего.

Он разжимает руки, которыми держал меня за запястья, и хватает меня за лицо, притягивая к себе. Он целует меня с отчаянием, прижимая к себе так крепко, что я не могу пошевелиться.

— Прости, что пыталась тебя убить, — удается мне выговорить, отстранившись, мои губы скользят по его губам.

Он ухмыляется — своей прекрасной, совершенно неотразимой ухмылкой — и издает смешок, который вырывается наружу облаком пузырьков.

— Если мне суждено уйти, лапушка, я предпочел бы, чтобы это случилось от твоих рук.

Я целую его снова, но тут слышу рык, эхом проносящийся по воде, и он возвращает нас к реальности. Я выпрямляюсь и вытаскиваю Рамзи из песка.

Нерисса и Эдония сцепились в смертельной схватке: они вцепились друг другу в горла и катаются по песку, поднимая столбы ила. Барракуды ныряют и клюют Эдонию, пуская кровь и вырывая угрей из ее волос, а кракен обвил щупальцем ноги Нериссы, пытаясь утащить ее прочь.

— Я все еще жажду своей мести, —