Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

которых они должны были ускорить. Если уничтожать то, что вредно и непригодно для жизни, – закон природы, то разовое террористическое уничтожение определенных рас не слишком хорошо отвечает логически последовательной расовой политике, ибо когда невозможно найти новые категории паразитических и нездоровых жизней, это означает конец природы вообще – или, по крайней мере, конец расовой политики, которая стремится служить такому закону природы. Или если «отмирание» определенных классов представляет собой закон исторического развития, то, невозможность найти новые классы, которые нужно заставить отмереть, означает для тоталитарной власти конец человеческой истории. Иными словами, закон убийств, закон, при помощи которого тоталитарные движения приходят к власти, остается в силе как закон самих движений; и он остался бы неизменным, даже если бы произошло невероятное, то есть даже если бы они достигли своей цели, подчинив все человечество своей власти.

Понимание и политика (трудности понимания)[221]

Трудно говорить правду, ибо хоть она и одна, но живая, и потому у нее, как у всего живого, переменчивое лицо.

Франц Кафка

Многие люди говорят, что невозможно бороться с тоталитаризмом, не понимая его[222]. К счастью, это не так; если бы это было так, наше дело было бы безнадежным. Понимание, в отличие от обладания точной информацией и научным знанием, является сложным процессом, который никогда не дает однозначных результатов. Это нескончаемая деятельность, посредством которой, в постоянных изменениях и вариативности, мы принимаем реальность и смиряемся с ней, то есть пытаемся быть дома в мире.

То, что примирение внутренне присуще пониманию, породило распространенное заблуждение tout comprendre c'est tout pardonner[223]. Однако прощение имеет столь мало отношения к пониманию, что не является ни его условием, ни его последствием. Прощение (несомненно, одна из величайших способностей человека и, возможно, самое смелое из человеческих действий, поскольку оно есть попытка того, что кажется невозможным – отменить то, что сделано, и добивается успеха в том, чтобы начать сначала там, где все, казалось бы, пришло к концу) есть единичное действие и завершается единичным поступком. Понимание нескончаемо и поэтому не может дать окончательных итогов. Оно является специфически человеческим способом быть живым; ибо каждый отдельный человек нуждается в том, чтобы примириться с миром, в котором он рождается чужим и в котором, в меру своей отличительной уникальности, всегда остается чужаком. Понимание начинается с рождением и заканчивается смертью. В той степени, в какой подъем тоталитарной власти есть главное событие нашего мира, понять тоталитаризм – значит не простить что-либо, а примириться с миром, в котором вообще возможны такие вещи.

Многие люди, действующие из лучших побуждений, хотят сократить этот процесс для воспитания других и воодушевления общественности. Они думают, что книги могут быть оружием и что можно сражаться словами. Но оружие и сражения принадлежат к сфере насилия, а насилие, в отличие от власти, бессловесно; насилие начинается там, где заканчивается речь. Слова, используемые для сражений, теряют свое качество речи; они становятся клише. Масштабы проникновения клише в наш повседневный язык и дискуссии хорошо демонстрируют, насколько мы не только лишили себя способности речи, но готовы использовать более эффективные средства насилия, чем плохие книги (а только плохие книги могут быть хорошим оружием), для разрешения наших споров.

Результатом всех таких попыток является индоктринация. В качестве попытки понять, она выходит за пределы сравнительно надежной сферы фактов и цифр, чьей бесконечности она стремится избежать; по мере развертывания этого процесса, который она произвольно прерывает, произнося аподиктические утверждения так, как будто они обладают надежностью фактов и цифр, она уничтожает саму деятельность понимания вообще. Индоктринация опасна потому, что она преимущественно возникает из извращения не знания, но понимания. Результатом понимания является смысл, который мы порождаем в самом процессе жизни, поскольку пытаемся примириться с тем, что мы делаем и что мы терпим.

Индоктринация может только способствовать тоталитарной битве против понимания и в любом случае она привносит элемент насилия во всю сферу политики. Свободная страна плохо справится с этой задачей, в отличие от тоталитарной пропаганды и образования; подготавливая и предоставляя работу своим «экспертам», делающим вид, что «понимают» фактическую информацию, добавляя ненаучные «оценки» к исследовательским результатам, она может только способствовать тем элементам тоталитарного мышления, которые существуют сегодня во всех свободных обществах[224].

Это, однако, только одна сторона дела. Мы не можем отложить нашу борьбу против тоталитаризма до тех пор, пока мы не «поймем» его, потому что мы его окончательно не понимаем и не можем надеяться на это до тех пор, пока он окончательно не побежден. Понимание политических и исторических вопросов, поскольку они столь глубоко и фундаментально человеческие, имеет нечто общее с пониманием людей: кем некий человек в сущности является, мы узнаём только после его смерти. В этом правда древнего высказывания nemo ante mortem beatus esse dici potest[225]. Для смертных окончательное и вечное начинается только после смерти.

Наиболее очевидным спасением от этого затруднения является приравнивание тоталитарной власти к некоторому хорошо известному злу прошлого, такому как агрессия, тирания, заговор. Здесь кажется, что мы стоим на твердой почве; ибо вместе с его видами зла мы, как мы думаем, унаследовали и мудрость прошлого, чтобы руководствоваться ею в борьбе с ними. Но проблема с мудростью прошлого в том, что она, так сказать, умирает у нас на руках, как только мы пытаемся честно применить ее к главному политическому опыту нашего собственного времени[226]. Все, что мы знаем о тоталитаризме, демонстрирует чудовищную оригинальность, которую не могут смягчить натянутые исторические параллели. Мы сможем избежать его воздействия, только если решим не фокусировать внимание на самой его природе, но позволим своему вниманию блуждать среди нескончаемых связей и сходств со знакомыми теориями западной мысли, которые с необходимостью демонстрируют отдельные положения тоталитаризма. Такие сходства неизбежны. В сфере чистой теории и изолированных понятий ничего нового под солнцем быть не может; но такие сходства полностью исчезают, как только мы пренебрегаем теоретическими формулировками и концентрируем внимание на их практическом применении. Оригинальность тоталитаризма чудовищна не потому, что в мир вошла некая новая «идея», а потому, что сами его действия составляют разрыв со всеми нашими традициями; они явным образом взорвали наши категории политической мысли и стандарты нравственного суждения.

Иными словами, само событие, то явление, которое мы пытаемся – и должны пытаться – понять, лишило нас наших традиционных орудий понимания. Нигде это озадачивающее положение не проявилось нагляднее, чем в ужасном провале Нюренбергского процесса. Попытка свести демографическую политику нацизма