Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

фальсифицирующей категорией в исторических науках. Не только реальный смысл каждого события всегда выходит за пределы любого числа прошлых «причин», которые мы можем ему приписать (следует только подумать о гротескном несоответствии между «причиной» и «следствием» в событии, подобном Первой мировой войне[237]), но само это прошлое возникает только вместе с самим событием. Лишь когда случается нечто бесповоротное, мы можем попытаться проследить его историю вспять. Событие освещает свое собственное прошлое; оно никогда не может быть дедуцировано из него[238].

Когда происходит событие, достаточно крупное, чтобы пролить свет на свое прошлое, возникает история. Только тогда хаотический лабиринт прошлых событий появляется в качестве истории, которая может быть рассказана, поскольку она имеет начало и конец. Геродот не просто первый историограф: по словам Карла Райнхардта, «история существует после Геродота», – то есть греческое прошлое стало историей в свете, пролитом на нее «Персидскими войнами». Проливающее свет событие выявляет в прошлом некое начало, которое прежде было скрыто; для глаза историка проливающее свет событие не может не представать концом этого недавно открытого начала. Только когда в будущей истории произойдет новое событие, этот конец проявит себя как начало для глаз будущих историков. А глаз историка является лишь натренированным взором человеческого понимания; мы можем понимать событие только как конец и кульминацию всего случившегося до этого, как «исполнение времен»; только в действии мы естественным образом будем следовать, исходя из изменившегося набора обстоятельств, созданных событием, то есть трактовать его как начало.

Тот из занимающихся историческими науками, кто честно верит в причинность, на самом деле отрицает предмет своей собственной науки[239]. Такая вера может скрываться за применением общих категорий, таких как «вызов» и «ответ», ко всему ходу событий, или за поиском общих тенденций, которые предположительно являются «более глубокими» слоями, из которых возникают события, являющиеся их дополнительными симптомами. Такие обобщения и категоризации гасят «естественный» свет, проливаемый самой историей, и тем самым разрушают реальное повествование, с его уникальными особенностями и вечным смыслом, которое каждый исторический период хочет нам поведать. В рамках предвзятых категорий, грубейшей из которых является причинность, события в смысле чего-то бесповоротно нового никогда не могут произойти; история без событий становится мертвой монотонностью тождественности, развертываемой во времени – eadem sunt omnia semper[240] Лукреция[241].

Как в частной жизни наши сильнейшие страхи и лучшие надежды никогда в достаточной мере не подготовят нас к тому, что случится на самом деле – потому что в тот момент, когда происходит даже предвиденное событие, все меняется, и мы никогда не можем подготовиться к неистощимой буквальности этого «всего», так что каждое событие в истории человечества открывает неожиданную панораму человеческих дел, страданий и новых возможностей, которые вместе превосходят совокупность всех волевых намерений и важность всех истоков. Задачей историка является заметить это неожиданное новое со всеми его следствиями в любой данный период и выявить всю силу его значимости. Он должен знать, что, хотя его повествование имеет начало и конец, оно имеет место в более широком контексте самой истории[242]. А история – это повествование, имеющее много начал, но не конец. Концом в любом строгом и окончательном смысле слова может быть только исчезновение человека с лица земли. Ведь что бы историк не называл концом – конец некоторого периода, или традиции, или целой цивилизации – это всегда новое начало для тех, кто жив[243]. Ошибка всех пророчеств рокового конца кроется в пренебрежении этим простым, но фундаментальным фактом.

Для историка всегда отдавать себе отчет в этом не менее важно, чем контролировать то, что французы назвали бы deformation professionelle. Поскольку он занимается прошлым, то есть определенными движениями, которые невозможно было бы даже охватить умом, если бы не пришли к какому-то концу, всего лишь предавшись обобщениям, он может начать видеть конец (и гибель) везде. Для него совершенно естественно видеть в истории повествование со многими концами и ни одним началом; и эта склонность становится реально опасной только тогда, когда – не важно, по каким причинам – люди начинают делать философию из истории, каковой она представляется профессиональным глазам историка. Почти все современные объяснения так называемой историчности человека искажены категориями, которые в лучшем случае являются рабочими гипотезами для организации материала о прошлом[244].

К счастью, положение политических наук, которые в высшем смысле призваны осуществлять поиск смысла и удовлетворять потребность в истинном понимании политических данных, совершенно иное. Важные последствия, которые понятия начала и происхождения имеют для всех строго политических вопросов, происходят из того простого факта, что политическое действие, как всякое действие, есть в сущности всегда начало чего-то нового; в качестве такового оно, в категориях политической науки, есть сама сущность свободы человека. Главное место, которое понятия начала и истоков должны занимать во всей политической мысли, было утрачено только после того, как историческим наукам было позволено снабжать сферу политики своими методами и категориями. Центральное место, занимаемое истоками в греческой мысли, проявляется в том, что греческое слово arche означает и начало, и власть. Это представление по-прежнему вполне живо в теории политической власти Макиавелли, согласно которой сам акт основания – то есть сознательного начинания чего-то нового – требует применения насилия и оправдывает его. Однако во всей своей значимости важность начал была открыта одним великим мыслителем, жившим в то время, которое, в некоторых отношениях напоминает наше более чем какое-либо другое в писаной истории, и вдобавок к этому писавшим под всецелым влиянием катастрофического конца, который, возможно, напоминает тот конец, к которому мы пришли. Августин, в своем «О граде Божьем» (Книга XII, гл. 20), сказал: «Initium ergo ut esset, creatus est homo, ante quem nullusfuit» («Итак, чтобы быть этому началу, был сотворен человек, прежде которого не было никакого человека»). Согласно Августину, которого можно справедливо назвать отцом всей западной философии истории, человек имеет не только способность начинать, но сам есть начало[245]. Если создание человека совпадает с созданием начала во вселенной (а что еще это означает, как не создание свободы?) то рождение индивидов, будучи новыми началами, подтверждает первозданную природу человека таким образом, что возникновение никогда не может полностью стать принадлежностью прошлого; сам факт сохраняющейся в памяти преемственности этих начал в последовательности поколений гарантирует, что история никогда не может закончиться, потому что эта история существ, чьей сущностью является начало.

В свете этих соображений, наша попытка понять нечто, рушащее наши мыслительные категории и стандарты суждения, предстает менее пугающей. Даже хотя мы утратили мерило, которым можно измерять, и