Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

и еще ближе к реальности другой автор XVIII в., которого обычно не считают «пророком Апокалипсиса» и который так же невозмутим, так же рассудителен и даже менее встревожен (Французская революция еще не началась), чем Кант. Едва ли в нашей новейшей истории найдется сколько-нибудь значимое событие, которое не вписывалось бы в схему опасений Монтескье.

Монтескье был последним, кто исследовал природу правления, то есть задавался вопросом, что делает его таким, каково оно есть («sa nature est ce qui le fait être tel», «О духе законов», Книга III, глава I). Но Монтескье добавляет к этому второй и совершенно оригинальный вопрос: что заставляет правительство делать то, что оно делает? Так он открыл, что каждое правительство имеет не только свое «особенное устройство», но также и определенные «принципы», которые приводят его в движение. Политическая наука ныне отказалась от обоих вопросов, потому что они в некотором смысле донаучны. Они отсылают к предварительному пониманию, которое выражается только в назывании: это республика, это монархия, это деспотия. Тем не менее они начинают диалог, ведущий к верному пониманию, с вопрошания. Что делает государство республикой, монархией или деспотией? После традиционного ответа на традиционный вопрос (республика – это конституционное правление с суверенной властью в руках народа, монархия – законное правление с суверенной властью в руках одного человека, а деспотия – беззаконное правление, где властью пользуется один человек, в соответствии со своей деспотической волей), Монтескье добавляет, что движущее начало республики – это добродетель, которую с психологической точки зрения он приравнивает к любви к равенству, монархии – это честь, психологическое выражение которой – страсть к отличию, а деспотии – страх.

Поразительно и странно, что Монтескье, который известен главным образом благодаря открытию и формулировке разделения властей на исполнительную, законодательную и судебную, определяет правление так, словно власть непременно является суверенной и неделимой. Довольно любопытно, что именно Кант, а не Монтескье, пересмотрел устройство правления в соответствии с принципами Монтескье.

В своем трактате «К вечному миру» Кант разделяет «формы господства» (Formen der Beherrschung) и формы правления. Формы господства различаются только по расположению власти: все государства, в которых правитель имеет нераздельную суверенную власть, называются автократиями; если же власть находится в руках дворянства, то форма господства – аристократия, а если абсолютной властью обладает народ, то власть существует в форме демократии. Точка зрения Канта состоит в том, что все эти формы господства (на что указывает само слово «господство») – строго говоря, незаконны. Конституционное, или законное, правление основывается на разделении властей, так что один и тот же орган власти (или человек) не может принимать законы, исполнять их и потом судить самого себя. Согласно этому новому принципу, который исходит от Монтескье и который находит недвусмысленное выражение в Конституции Соединенных Штатов, Кант выделяет две базовые структуры правления: республиканское правление, которое основывается на разделении властей, даже если во главе государства стоит наследственный правитель, и деспотическое правительство, где законодательная, исполнительная и судебная власти не разделены. В конкретном политическом смысле власть обладает средствами насилия и нуждается в них для исполнения законов. Поэтому там, где исполнительная власть не отделена и не контролируется законодательной и судебной властями, закон основывается не на разуме и суждении, а на самой власти. Форма правления, для которой кажется верным афоризм «сила есть право», является деспотической, и это так, независимо от всех других обстоятельств: демократия, которая управляется решениями большинства, но сдерживается законами, так же деспотична, как автократия.

Надо признать, что даже предложенное Кантом разграничение между формами господства и формами правления теперь не вполне удовлетворительно. Его главная слабость в том, что в основе отношения между законом и властью лежит предположение, что источник закона – человеческий разум (все еще в смысле lumen naturale), а источник власти – человеческая воля. Оба допущения сомнительны и по историческим, и по философским основаниям. Мы не можем обсуждать здесь эти трудности, да нам это и не нужно. Поскольку мы стремимся выяснить природу новой и беспрецедентной формы правления, разумнее было бы обратиться сначала к традиционному – хотя больше не понимаемому традиционно – критерию. В исследовании природы тоталитарного правления, его «устройства», пользуясь выражением Монтескье, мы также будем использовать кантовское разделение между формами господства и формами правления, а также между конституционным (как он его называл, «республиканским») и деспотическим правлением.

Открытие Монтескье, что каждая форма правления имеет свое движущее начало, которое определяет все ее действия, имеет большое значение. Это движущее начало не только тесно связано с историческим опытом (честь, очевидно, была принципом средневековой монархии, опирающейся на знать, как добродетель была принципом Римской республики), но, как принцип движения, оно включало историю и исторический процесс в структуры правления, которые после того, как они впервые были открыты и определены древними греками, представлялись неподвижными и неизменными. До открытия Монтескье единственным принципом перемен, связанных с формами правления, были перемены к худшему, искажение, которое могло превратить аристократию (правление лучших) в олигархию (правление клики в интересах клики) или обратить демократию, выродившуюся в охлократию (господство толпы), в тиранию.

Движущие и направляющие принципы Монтескье – добродетель, честь и страх – принципы, потому что управляют как действиями тех, кто правит, так и действиями тех, кем правят. Страх в тирании – это не только страх подданных перед тираном, но и страх тирана перед своими подданными. Страх, честь и добродетель не просто психологические мотивы, но сам критерий, согласно которому ведется и судится вся общественная жизнь. Так же как гордость гражданина в республике – не править своими согражданами в общественной жизни, так гордость подданного в монархии – выделиться и добиться общественного признания. Устанавливая эти принципы, Монтескье не предполагал, что все люди во все времена ведут себя согласно тем принципам правления, при котором им довелось жить, или что люди в республиках не знают, что есть честь, а люди в монархиях – что есть добродетель. Не говорит он и об «идеальных типах». Он анализирует общественную жизнь граждан, а не частную жизнь людей, и обнаруживает, что в этой общественной жизни – то есть в сфере, где все люди действуют вместе в отношении вещей, которые равно касаются каждого, – действие обусловлено определенными принципами. Если эти принципы больше не принимаются во внимание и специфические критерии поведения больше не работают, политические институты сами подвергаются опасности.

За разделением Монтескье природы правления (что делает его таким, каково оно есть) и его движущего и управляющего принципа (того, что приводит его в движение действиями) лежит другое отличие, проблема, которая изводила политическую мысль с самого начала, и которую Монтескье показывает, но