Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

В основе веры нацистов в расовые законы лежит дарвиновская идея человека как более или менее случайного продукта естественного развития – развития, которое вовсе не обязательно остановится на тех видах людей, какие мы знаем. В основе большевистской веры в класс лежит марксистское понятие человека как продукта гигантского исторического процесса, направленного к концу исторического времени, то есть процесса, который стремится отменить себя. Сам термин «закон» изменил свое значение и из обозначения границ стабильности, внутри которых предполагались и допускались действия человека, стал самим выражением этих движений.

Идеологии расизма и диалектического материализма, которые превратили природу и историю из надежной основы, поддерживающей человеческую жизнь и поступки, в сверхгигантские силы, которые проносятся через человечество, так или иначе захватывая каждого – в триумфальной колеснице или под ее колесами, – могут быть разнообразными и сложными, но удивительно видеть, как, при всех различных практических политических целях, эти идеологии всегда приводят к одному и тому же «закону» истребления индивидов ради процесса или прогресса вида. Из этого истребления опасных или ненужных индивидов, подобно фениксу, восстающему из пепла, возникает результат природного или исторического движения, но, в отличие от сказочной птицы, это человечество, которое является целью и одновременно воплощением движения истории или природы, требует постоянного жертвоприношения, постоянного истребления враждебных, паразитических или нездоровых классов или рас для того, чтобы войти в свою кровавую вечность.

Подобно тому как действующие законы при конституционном правлении нуждаются в переводе и осуществлении неизменных ius naturale, вечных Заповедей Бога или извечных обычаев и традиций истории, так террор нуждается в осуществлении, переводе в живую реальность, законов движения истории или природы. И так же, как действующие законы, которые определяют преступления в каждом данном обществе, от них не зависят, так что их отсутствие не делает законы излишними, а, напротив, делает их действие наиболее совершенным, так и террор при тоталитарном правлении перестает быть средством подавления политической оппозиции, становится независимым от нее и безраздельно правит, когда уже больше нет никакой оппозиции.

Таким образом, если закон составляет суть конституционного или республиканского правления, тогда террор – это суть тоталитарного правления. Законы были созданы, чтобы обозначить границы (следуя одной из самых старых иллюстраций, обращению Платона к Зевсу как к богу рубежей в «Законах», 843а) и остаются статичными, позволяя человеку двигаться внутри них; при тоталитарных условиях, напротив, используются все средства, лишь бы «стабилизировать» людей, делать их статичными, предотвратить любые непредвиденные, свободные или спонтанные действия, которые могут помешать свободно распространяющемуся террору. Закон движения сам по себе, природа или история, определяет врагов человечества, и ни одно свободное действие простого человека не имеет права помешать ему. Вина и невиновность становятся бессмысленными категориями, «виновен» тот, кто стоит на пути террора, то есть тот, кто вольно или невольно тормозит движение природы или истории. Правители, следовательно, не применяют законы, но исполняют это движение в соответствии с его внутренним законом, они претендуют не на то, чтобы быть справедливыми или мудрыми, а на «научное» знание.

Террор сковывает людей, чтобы очистить путь движению природы или истории. Он истребляет индивидов во имя видов, он жертвует людьми во имя человечества – не только теми, кто в конечном итоге становятся жертвами террора, но на самом деле всеми людьми, поскольку это движение, со своим собственным началом и собственным концом, может быть задержано только новым началом и индивидуальным концом, то есть тем, что как раз и составляет жизнь каждого человека. С каждым новым рождением в мир приходит новое начинание, и потенциально возникает новый мир. Стабильность законов, возводящих границы и каналы общения между людьми, которые живут вместе и действуют согласованно, сдерживает это новое начало и в то же самое время гарантирует его свободу; законы гарантируют возможность чего-то совершенно нового и предшествующее существование общего мира, реальность некоей высшей непрерывности, которая поглощает все начала и питается ими. Террор сначала стирает эти границы созданного человеком закона, но не из-за некоторого деспотического желания тирана, не ради деспотической власти одного человека над всеми и уж тем более не ради войны всех против всех. Террор заменяет границы и каналы общения между отдельными людьми стальной лентой, которая так тесно стягивает всех их вместе, что они словно сплавляются между собой, словно они – один человек. Террор, покорный слуга природы или истории и вездесущий исполнитель их предопределенного движения, создает единство всех людей отменой границ закона, который обеспечивает жизненное пространство для свободы каждого индивида. Тоталитарный террор не урезает все свободы, не отменяет определенные важнейшие свободы и не достигает, по крайней мере, насколько нам это известно, успеха в искоренении глубокой любви к свободе у людей; он просто и бесцеремонно сжимает людей, как они есть, друг с другом, в результате чего само пространство свободного действия – а это и есть реальность свободы – исчезает.

Террор не существует ни ради людей, ни против них; он существует, чтобы обеспечить движение природы или истории несравнимым инструментом ускорения. Если бесспорный автоматизм происходящего в истории или природе понимается как поток необходимости, значение которого тождественно его закону движения и, следовательно, совершенно независимо от какого-либо события – каковое, напротив, может рассматриваться лишь как поверхностное и временное проявление глубокого, вечного закона, – то столь же бесспорная свобода людей, которая тождественна факту, что каждый человек есть новое начало и в этом смысле начинает мир заново, может рассматриваться только как нерелевантное и произвольное вмешательство в действие высших сил. Направление действия этих сил, разумеется, нельзя изменить такой смехотворной слабостью, но его все же можно затормозить и помешать его полному раскрытию. Человечество, организованное так, что оно идет в ногу с движением природы или истории, где все действуют как один, ускоряет автоматическое движение природы или истории так, как само по себе оно не могло бы ускориться. В сущности, это означает, что террор во всех случаях незамедлительно приводит в исполнение смертные приговоры, которые природа или история уже вынесли непригодным расам и индивидам или вымирающим классам и институтам, не дожидаясь более медленного и менее эффективного их исчезновения, которое, по-видимому, так или иначе произошло бы.

В совершенном тоталитарном правлении, где все индивиды становятся образцовыми примерами соответствующих видов, где все действия превращаются в ускорение, а всякий поступок – в исполнение смертного приговора, то есть при условиях, когда террор как суть правления превосходно огражден от неприятного и неуместного вмешательства человеческих желаний и нужд, никакого принципа действия в смысле Монтескье не требуется. Монтескье нуждался в принципах действия, потому что для него суть конституционного правления, законности и распределения власти была в