Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

сама власть в своем истинном смысле никогда не может принадлежать только одному человеку; власть каким-то загадочным образом возникает всякий раз, когда люди действуют «сообща», и не менее загадочным образом исчезает, когда человек предоставлен самому себе. Тирания, основанная на внутренней беспомощности всех людей, которые одиноки, – это высокомерная попытка уподобиться Богу, распоряжаться властью индивидуально, в полном уединении.

Эти три формы правления – монархия, республика и деспотия – подлинны, потому что основания, на которых построены их структуры (отличие каждого, равенство всех и слабость) и из которых возникают их принципы движения – это подлинные элементы человеческого существования, и они отражены в изначальном человеческом опыте. Вопрос, с которого мы теперь начнем рассмотрение тоталитаризма, заключается в том, может или нет такая беспрецедентная форма правления претендовать на столь же подлинное, хотя пока и скрытое, основание человеческого существования на земле, основание, которое может раскрыть себя только в обстоятельствах всемирного единства человечества – обстоятельствах, несомненно, столь же беспрецедентных, как сам тоталитаризм.

II

Прежде чем мы продолжим, правильно было бы признаться, что мы по меньшей мере осознаем основную трудность этого исследования. Для современного ума в определениях Монтескье, возможно, нет ничего более загадочного, чем то, что он принимает за чистую монету самоинтерпретации и самопонимание самих правлений. То, что он не ищет скрытых мотивов за утверждением добродетели в республике, чести в монархии и страха в тирании, кажется тем более удивительным для автора, который, по общему признанию, первым заметил огромное влияние «объективных» факторов – климатических, социальных и так далее – на формирование строго политических институтов.

Однако в этом, как и в других вопросах, правильное понимание едва ли имеет выбор. Источники говорят, и они раскрывают, самопонимание и самоистолкование людей, которые действуют и которые полагают, что они знают, что делают. Если мы лишим их этой способности и притворимся, что мы знаем лучше и можем рассказать им, каковы их реальные «мотивы» или какие реальные «тенденции» они объективно представляют, – не важно, что они сами думают, – мы украдем у них саму способность говорить, в той мере, в какой речь не лишена смысла. Если, например, Гитлер снова и снова называл евреев негативным центром мировой истории, и в поддержку его мнения были организованы фабрики по ликвидации всех людей еврейского происхождения, бессмысленно заявлять, что антисемитизм не был так уж важен для создания его тоталитарного режима или что он просто страдал от прискорбного предрассудка. Задача социолога состоит в том, чтобы найти историческую и политическую подоплеку антисемитизма, но ни при каких обстоятельствах не заключать, что евреи – это все лишь замена мелкой буржуазии или что антисемитизм – это суррогат эдипова комплекса и все прочее. Случаи, когда люди сознательно лгут и (чтобы не отходить далеко от темы) притворяются, что ненавидят евреев, хотя на самом деле они хотят уничтожить буржуазию, очень редки и их легко распознать. Во всех других случаях самопонимание и самотолкование составляет основу любого анализа и понимания.

Таким образом, пытаясь понять природу тоталитаризма, мы должны добросовестно задать традиционные вопросы относительно природы этой формы правления и принципа, который приводит его в движение. С использованием научного подхода в гуманитарных науках, то есть с развитием современной исторической науки, социологии и экономики, такие вопросы больше не считаются подходящими для дальнейшего понимания; Кант фактически был последним, кто мыслил в рамках традиционной политической философии. Кроме того, хотя наши стандарты научной точности постоянно повышались и сегодня они выше, чем когда-либо, наши стандарты и критерии верного понимания, кажется, постоянно снижаются. С введением совершенно непривычных и часто бессмысленных категорий оценки в социальных науках, они снизились невероятно. Научная точность не допускает никакого понимания, которое выходит за узкие рамки чистых фактов, и платит высокую цену за такое высокомерие, хотя дикие суеверия XX в., облеченные в жульническое наукообразие, начали брать свое. Сегодня потребность в понимании отчаянно возросла и играет злую шутку со стандартами не только понимания, но и чистой научной точности и интеллектуальной честности.

Тоталитарное правление беспрецедентно потому, что оно не поддается сравнению. Оно подрывает саму альтернативу, на которой основывались определения природы правления с самого рождения западной политической мысли, – альтернативу между законным, конституционным или республиканским правлением, с одной стороны, и беззаконным, деспотическим или тираническим – с другой. Тоталитарный режим «беззаконный», поскольку он отрицает действующее право, но он не деспотический, поскольку повинуется строгой логике и действует согласно точным требованиям законов истории или природы. Это монструозное и на вид неопровержимое притязание тоталитарного режима – вовсе не будучи «беззаконным», восходит напрямую к источникам власти, из которых получают свою высшую легитимацию все действующие законы, основанные на «естественном праве», на обычаях и традициях или на историческом событии божественного откровения. То, что кажется беззаконным нетоталитарному миру, может, благодаря силе, передаваемой самими этими источниками, составлять высшую форму легитимности, ту, что может положить конец жалкой легальности действующего права, которое никогда не может вершить справедливость в любом единичном, конкретном и, таким образом, непредсказуемом случае, а только предотвращает несправедливость. Тоталитарная законность, исполняя законы природы или истории, не заботится о том, чтобы перевести их в стандарты правильного или неправильного для отдельных людей, но применяет их напрямую к «видам», к человечеству. При надлежащем исполнении законы природы и истории должны в итоге создать единое «человечество», и это ожидание лежит в основе цели мирового господства всех тоталитарных правительств. Человечество, или, скорее, человеческий вид, считается активным носителем этих законов, в то время как остальной мир лишь пассивно детерминируется ими.

На данном этапе проясняется фундаментальное различие между тоталитарным и всеми остальными понятиями права. Надо признать, что природа или история, как источник власти для действующих законов, традиционно могли открываться человеку как lumen naturale в естественном праве или как голос совести в исторически выявляемом религиозном законе. Это, однако, едва ли делало людей живым воплощением этих законов. Напротив, эти законы существовали отдельно – как авторитет, требующий повиновения, – от действий людей. По сравнению с источниками авторитета, действующие законы людей считались изменчивыми и изменяемыми в зависимости от обстоятельств. Тем не менее эти законы были более прочными, чем постоянно и быстро меняющиеся действия людей, и они получили эту относительную прочность из того, что было, в моральном плане, вневременным присутствием своих авторитетных источников.

В тоталитарной интерпретации, напротив, все законы становятся законами движения. Природа и история не служат больше стабилизирующими источниками авторитета для законов, определяющих действия смертных людей, – ими служат сами движения. Таким образом, их законы (хотя может потребоваться рассудок, чтобы увидеть или понять их) не имеют ничего общего с разумом или постоянством.