Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

не решает: разделение человека как гражданина (члена общественного порядка) или человека как индивида. В случае завоевания, например, «гражданин может погибнуть, а человек остаться» («le citoyen peut périr, et l'homme rester», «О духе законов», Книга X, глава III). Эта проблема, как правило, определяется в современной политической мысли как различие между общественной и частной жизнью, или сферой политики и сферой общества, а ее проблематичный аспект обычно находится в лицемерном двойном стандарте морали.

В современной политической мысли, основные категории которой заданы макиавеллиевским открытием власти как центра всей политической жизни и отношений власти как высшего закона политического действия, проблема индивида и гражданина осложняется и заслоняется дилеммой между легальностью как центром внутригосударственного конституционного правления и своевольной суверенностью как естественным условием в поле международных отношений. По-видимому, мы сталкиваемся с двумя видами раздвоенности в оценке хорошего и дурного в действиях – двойной стандарт, происходящий из одновременного статуса человека как гражданина и индивида, и двойной стандарт, происходящий из разграничения между внешней и внутренней политикой. Обе эти проблемы имеют отношение к нашим попыткам понять природу тоталитаризма, поскольку тоталитарные правительства утверждают, что они их разрешили. Дилемма внешней и внутренней политики и разница между ними решается притязаниями на мировое господство. Достичь этой цели можно было, обращаясь с каждой завоеванной страной, в полном пренебрежении к ее собственному закону как с закоренелым нарушителем тоталитарного закона и наказывая ее обитателей в соответствии с законами, введенными задним числом. Другими словами, цель мирового господства идентична цели основать новый и применимый абсолютно ко всем закон на земле. Следовательно, все иностранные политики для тоталитарного разумения – это замаскированные отечественные политики и все внешние войны – это фактически гражданские войны. В то же время дилемма гражданина и индивида и разница между ними с сопутствующими затруднениями дихотомии общественной и личной жизни уничтожаются тоталитарными требованиями к тотальной власти над человеком.

Для Монтескье только дилемма гражданина и индивида была реальной политической проблемой. Конфликт между внутренней и внешней политикой как конфликт между законом и властью существует, только если считать, что власть неделима и суверенна. Монтескье, как и Кант, считал, что только разделение властей гарантирует верховенство права и что всемирная федерация в конце концов решит конфликты суверенности. Чрезвычайно практичный шаг к отождествлению внешней и внутренней политики был сделан в Статье VI Конституции Соединенных Штатов, которая, прекрасно согласуясь с духом идей Монтескье, предусматривает, что наряду с конституцией и принимаемыми во ее исполнение законами «все договоры, которые заключены… властью Соединенных Штатов, становятся верховным правом страны».

Различение между гражданином и индивидом становится проблемой, как только мы осознаем несоответствие между общественной жизнью, в которой я гражданин, как и все другие граждане, и личной жизнью, в которой я индивид, в отличие от кого-либо еще. Равенство перед законом – отличительная черта не только современных республик, но также, в более глубоком смысле, оно преобладает в конституционных правительствах как таковых где все люди, живущие по конституции, должны в равной степени получать то, что по праву принадлежит им. Закон во всех конституциональных формах правления определяет и обеспечивает suum cuique: через него каждый приходит к своему.

Правило suum cuique, однако, никогда не распространяется на все сферы жизни. Не существует suum cuique, которое могло бы быть определено и приспособлено индивидами в своей личной жизни. Сам факт, что во всех свободных обществах разрешено все, что однозначно не запрещено, четко обрисовывает ситуацию: закон определяет границы личной жизни, но не может дотянуться до того, что находится внутри них. В этом отношении закон выполняет две функции: он регулирует общественно-политическую сферу, в которой люди согласованно действуют как равные и где они разделяют общую судьбу, и в то же самое время он очерчивает пространство, в котором раскрываются наши личные судьбы – судьбы, которые так различны, что мы никогда не прочтем двух одинаковых биографий. Закон в чистой абстракции никогда не может предвидеть и обеспечить suum, которое каждый получает в своей неизменной уникальности. Законы, после того как они установлены, всегда применяются согласно прецедентам; трудность же в отношении поступков и событий личной жизни в том, что эта жизнь по своей сути разрушается, когда ее начинают судить по стандартным образцам или в свете прецедентов. Можно дать определение мещанству и объяснить его пагубное воздействие на созидательность человеческой жизни, пытаясь через моральную трансформацию привычек в общие «законы» поведения, действующие одинаково для всех, судить посредством прецедентов то, что по определению отрицает любые прецеденты.

Очевидно, что проблема с этой разницей между общественной и личной жизнью, между человеком как гражданином и человеком как индивидом, не только в том, что законы нельзя использовать, чтобы управлять действиями в личной жизни и оценивать их, но и в том, что сами стандарты хорошего и дурного в этих двух сферах отличаются друг от друга и часто даже вступают в противоречие друг с другом. Такие противоречия – от мужчины, который нарушает правила дорожного движения, потому что его жена умирает, и до центральной темы «Антигоны» – всегда считаются неразрешимыми, и такие «нарушители законов» почти всегда изображаются великими трагиками как те, кто действует сообразно «высшему закону», что показывает глубину и трагичность опыта гражданства западного человека даже в лучшем государстве. Как это ни странно, даже его философы предоставили его самому себе в этом конкретном опыте и сделали все возможное, чтобы уклониться от вопроса, наделив гражданское право безусловной универсальностью, которой оно никогда в действительности не обладало. Известный категорический императив Канта – «Поступай так, чтобы максима твоего поступка могла бы быть всеобщим законом» – затрагивает самую суть вопроса, будучи квинтэссенцией требований, которые предъявляет к нам закон. Эта жесткая мораль, однако, не принимает во внимание симпатию и расположение; более того, она становится настоящим источником дурных поступков во всех случаях, где ни всеобщий закон, ни даже воображаемый закон чистого разума не может определить, что в конкретном случае правильно.

Даже в сфере личного, где никакие всеобщие законы не могут четко и ясно определить, что правильно, а что неправильно, действия человека не являются совершенно произвольными. В этом случае он руководствуется не законами, под которые подпадает тот или иной случай, а принципами – такими, как лояльность, честь, добродетель, вера, – которые как бы намечают определенные направления. Монтескье никогда не задавался вопросом, не обладают ли эти принципы сами по себе некоторой когнитивной способностью суждения или даже создания того, что правильно, а что неправильно. Но, когда он прибавил к традиционно определяемому устройству правительства движущее начало, которое само заставляет людей действовать (и правителей, и подчиненных),