Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

содержания, как расизм, или же наполнена самым лучшим из нашей традиции, как социализм. Только в руках нового типа тоталитарных правлений идеологии становятся двигателем политического действия, причем в двояком смысле: идеологии определяют политические действия правителя и делают эти действия приемлемыми для управляемого населения. В этом контексте я называю все идеологии – измами, которые претендуют на то, что у них есть главное объяснение всех загадок жизни и мира. Так, расизм или антисемитизм – это не идеологии, а просто безответственные мнения, до тех пор, пока они ограничиваются восхвалением арийцев и ненавистью к евреям; они становятся идеологиями только тогда, когда претендуют на объяснение всего хода истории, которым тайно управляют евреи и который неявно подчиняется вечной расовой борьбе, расовому смешению и так далее. Подобным же образом, социализм не является идеологией в собственном смысле слова до тех пор, пока он описывает классовую борьбу, проповедует справедливость для неимущих и борется за улучшение или революционное преобразование общества. Социализм – или коммунизм – становится идеологией только тогда, когда утверждает, что вся история – это борьба классов, что, согласно вечным законам, пролетариат должен победить в этой борьбе, что следом возникнет бесклассовое общество и что государство в конце концов отомрет. Другими словами, идеологии – системы объяснения жизни и мира, которые стремятся объяснить все, прошлое и будущее, не проверяя дополнительно, как это согласуется с реальным опытом.

Этот последний пункт является ключевым. Это высокомерное освобождение от реальности и опыта больше, чем любое фактическое содержание, предопределяет связь между идеологией и террором. Эта связь не только делает террор всеобъемлющей характеристикой тоталитарного режима в том смысле, что он одинаково направлен против всех членов общества, независимо от их вины или невиновности, но служит также условием его постоянства. Поскольку идеологическая мысль не зависит от существующей реальности, она считает все факты сфабрикованными и потому не знает больше ни одного надежного критерия для отделения истины от лжи. Если, к примеру, неправда, как утверждает Das Schwarze Korps, что все евреи – нищие без паспортов, мы изменим факты так, чтобы сделать это утверждение верным. То, что человек по фамилии Троцкий был главнокомандующим Красной армии, перестанет быть правдой, когда у большевиков появится власть изменить все исторические тексты – и так далее. Дело здесь в том, что идеологическая логичность, сводящая все к одному доминирующему фактору, всегда находится в конфликте с непоследовательностью мира, с одной стороны, и с непредсказуемостью человеческих действий – с другой. Террор необходим, чтобы сделать мир непротиворечивым и сохранить его таким, чтобы подчинить людей настолько, что они утратят вместе со своей спонтанностью присущую человеку непредсказуемость мысли и действия.

Такие идеологии в полной мере развились еще до того, как кто-либо услышал слово или придумал понятие тоталитаризма. Легко увидеть, что само их стремление к тотальности практически предопределило ту роль, которую они стали играть при тоталитаризме. Сложнее понять, отчасти из-за того, что их доктрины веками были предметом мрачных дискуссий в случае расизма и многие десятилетия в случае социализма, что именно делает их высшими принципами и движущими силами действия. Собственно говоря, единственным новым инструментом тоталитарных правителей, изобретенным или открытым при использовании этих идеологий, был перевод общего мировоззрения в единый принцип, определяющий всю деятельность. Ни Сталин, ни Гитлер не добавили ни одной новой мысли, соответственно, ни в социализм, ни в расизм, но только в их руках эти идеологии стали смертельно серьезными.

Именно в этот момент проблема роли идеологий в тоталитаризме проявляется в полной мере. Новизна идеологической пропаганды тоталитарных движений, еще до того, как они захватили власть, состоит в непосредственной трансформации идеологического содержания в живую реальность с помощью инструментов тоталитарной организации. Нацистское движение, вовсе не организуя людей, которым довелось поверить в расизм, организовало их в соответствии с объективным критерием расы, так что расовая идеология больше не была делом простого мнения, аргумента или даже фанатизма, а составляла действительную живую реальность сначала нацистского движения, а потом нацистской Германии, где количество доступной тебе еды, выбор твоей профессии и женщина, на которой ты женился, зависели от расовой физиогномики и происхождения. Нацисты, в отличие от других расистов, не столько верили в истину расизма, сколько стремились привести мир в соответствие с расовой реальностью.

Похожие изменения в роли идеологии произошли, когда Сталин заменил революционную социалистическую диктатуру в Советском Союзе развитым тоталитарным режимом. Социалистическая идеология разделяла со всеми другими «-измами» стремление найти ответ на все загадки мира и создать лучшую политическую систему, которую когда-либо знало человечество. Тот факт, что в Советской России после Октябрьской революции появились новые классы, стал, конечно, ударом по социалистической теории, согласно которой насильственное свержение власти должно было повлечь за собой постепенное отмирание классовых структур. Когда Сталин предпринял свои смертельные политические чистки, чтобы создать бесклассовое общество путем регулярного истребления всех социальных слоев, которые могли развиться в классы, он осуществил, пусть и в неожиданном виде, идеологическую социалистическую веру в умирающие классы. Результат один: Советская Россия – это настолько же бесклассовое общество, насколько нацистская Германия – общество, расово детерминированное. То, что прежде было просто идеологическим мнением, стало живым содержанием реальности. Связь между тоталитаризмом и всеми другими «-измами» состоит в том, что тоталитаризм может использовать любой из них в качестве организационного принципа и попытаться изменить саму структуру реальности в соответствии с его догмами.

Два больших препятствия на пути к такой трансформации – это непредсказуемость, фундаментальная ненадежность человека, с одной стороны, и любопытная непоследовательность человеческого мира – с другой. Именно из-за того, что идеологии сами по себе больше вопрос мнения, чем истины, человеческая свобода менять свое решение представляет большую и серьезную опасность. Поэтому необходимо не просто подавление, но тотальное и надежное господство над человеком, чтобы вписать его в идеологически детерминированный искусственный мир тоталитаризма. Тотальное господство как таковое совершенно не зависит от действительного содержания всякой данной идеологии; какую бы идеологию мы ни выбрали, решили ли мы трансформировать мир и человека в соответствии с догмами расизма, социализма или какого-то другого «-изма», всегда будет нужно тотальное господство. Вот почему две системы, настолько отличные друг от друга по фактическому содержанию, происхождению и объективным обстоятельствам, смогли в итоге построить практически одинаковую административную и террористическую машинерию.

Для тоталитарного эксперимента по изменению мира в соответствии с идеологией, тотального господства над обитателями одной страны недостаточно. Существование, а не столько враждебность, любой нетоталитарной страны представляет прямую угрозу последовательности идеологических заявлений. Если социалистическая или коммунистическая система Советского Союза действительно лучше всех других систем, то из этого следует, что ни при какой