Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

другой системе невозможно построить такую прекрасную вещь, как метро. Поэтому какое-то время в советских школах детям рассказывали, что в мире нет другого метро, кроме московского. Вторая мировая война прекратила такой очевидный абсурд, но лишь на время. Чтобы заявления оставались последовательными, необходимо, чтобы в конце концов не осталось никакого другого метро, кроме того, что существует при тоталитарном правлении: все другие должны быть либо разрушены, либо страны, где оно работает, должны быть подчинены тоталитарному господству. Притязания на завоевание всего мира, присущие коммунистической идее мировой революции, а также и нацистская идея господствующей расы, – это не просто угроза, порожденная жаждой власти или сумасшедшей переоценкой собственных сил. Реальная опасность состоит в том, что искусственный, перевернутый с ног на голову мир тоталитарного режима не продержится сколько-нибудь долго, если весь внешний мир не примет похожую систему, позволяющую всей реальности стать непротиворечивым целым, которому не угрожает ни субъективная непредсказуемость человека, ни непредвиденность человеческого мира, всегда оставляющая определенное пространство для случайности.

Это открытый и иногда горячо обсуждаемый вопрос: верит ли сам тоталитарный правитель или его непосредственные подчиненные, вместе с массой его сторонников и подданных, в предрассудки соответствующих идеологий. Поскольку рассматриваемые догмы очевидно тупы и вульгарны, тот, кто склонен отвечать на этот вопрос положительно, также склонен отрицать почти бесспорные качества и таланты таких людей, как Гитлер и Сталин. С другой стороны, те, кто склонен отвечать на этот вопрос отрицательно, полагая, что феноменальная способность обоих вводить в заблуждение служит достаточным доказательством их холодного и бесстрастного цинизма, так же склонны отрицать любопытную непросчитываемость тоталитарной политики, которая так очевидно противоречит их собственным интересам и здравому смыслу. В мире, привыкшем просчитывать действия и реакции с использованием этих критериев, такая непросчитываемость становится общественной угрозой.

Почему жажда власти, которая с самого начала всей письменной истории считалась главным политическим и социальным грехом, неожиданно превосходит все прежде известные ограничения личной заинтересованности и выгоды и пытается не только господствовать над людьми, как они есть, но и изменить саму их природу; не только убить невинных и безвредных свидетелей, но и сделать это даже тогда, когда такое убийство препятствует, а не способствует наращиванию власти? Если не попадаться в ловушку простых фраз и их ассоциаций и взглянуть на сами реальные явления, то окажется, что от всех остальных форм господства тотальное господство, каждодневно практикуемое тоталитарным режимом, отделяет пропасть, которую невозможно преодолеть никаким психологическим объяснением, вроде «жажды власти».

Это любопытное пренебрежение очевидной личной заинтересованностью при тоталитарном правлении часто поражало людей и казалось им неким ошибочным идеализмом. И в этом есть зерно истины, если понимать под идеализмом лишь отсутствие своекорыстия и общепринятых мотивов. Бескорыстие тоталитарных правителей, пожалуй, лучше всего характеризует тот любопытный факт, что никто из них никогда особенно не жаждал найти преемника среди собственных детей. (Исследователю тираний должно быть любопытно встретить отклонение, которое не заражено вечной заботой классического узурпатора).

Тотальное господство для тоталитарных режимов никогда не является самоцелью. В этом отношении тоталитарный правитель более «просвещен» и находится ближе к желаниям и мечтам масс, которые его поддерживают – часто даже перед лицом очевидной катастрофы, – чем его предшественники, сильные политики, которых больше заботили не национальные интересы, а власть ради власти. Тотальное господство, несмотря на свои страшные атаки на физическое существование людей и на природу человека, может вести внешне старую игру тирании с такой беспрецедентной смертной эффективностью, потому что она используется лишь как средство для достижения цели.

Я думаю, что Гитлер верил в расовую борьбу и расовое превосходство (хотя и не обязательно в расовое превосходство немецкого народа) так же беспрекословно, как Сталин верил в классовую борьбу и классовое общество (хотя и не обязательно в мировую революцию). Однако ввиду особых качеств тоталитарных режимов, связанных с тем, что какое-то произвольное убеждение может быть раздутым до Weltanschauung, тоталитарные правители или непосредственно окружающие их люди вполне могут не верить в действительное содержание их проповедей; иногда кажется, что новое поколение, воспитанное при тоталитарном правлении, каким-то образом утратило всякую способность различать веру и неверие. Если бы это было так, то действительная цель тоталитарного правления была бы в большей степени достигнута: упразднение убеждений как слишком ненадежной опоры системы; и демонстрация того, что эта система, в отличие от всех остальных, сделала человека, существо спонтанно мыслящее и действующее, излишним.

В основе этих верований или их отсутствия, этих «идеалистических» убеждений или циничных расчетов, лежит другая вера, полностью от них отличная, которую на самом деле разделяют все тоталитарные правители и люди, мыслящие и действующие в тоталитарном ключе, независимо от того, знают они о ней или нет. Это вера во всемогущество человека и в то же время ненужность людей, это вера, что все дозволено или, что гораздо ужаснее, что все возможно. При таком условии вопрос об изначальной истинности или ложности идеологии утрачивает свое значение. Если западная философия утверждает, что реальность – это истина – ибо это, конечно, составляет онтологическую основу adaequatio rei et intellectus,[252] – то тоталитаризм сделал из этого вывод, что мы можем фабриковать истину, поскольку мы можем фабриковать реальность, что мы не должны ждать, пока реальность раскроет себя и покажет нам свое истинное лицо, а можем создать реальность, структуры которой будут известны нам с самого начала, потому что она целиком будет нашим продуктом. Другими словами, в основе любой тоталитарной трансформации идеологии в реальность лежит убеждение, что она станет истиной, независимо от того, является она ею или нет. Из-за этого тоталитарного отношения к реальности, само понятие истины утратило свой смысл. Ложь тоталитарных движений, изобретенная для конкретного случая, а также фальсификации, совершаемые тоталитарными режимами, вторичны по отношению к этой фундаментальной установке, которая исключает само различие между истиной и ложью.

Именно для этой цели, то есть для последовательности лживого мирового порядка, а не ради власти или любого другого по-человечески понятного греха, тоталитаризм требует тотального господства и мирового правления и готов совершать преступления, которых за свою долгую и греховную историю человечество еще не видело.[253]Гитлер и Сталин просто отнеслись к своим соответствующим идеологиям с убийственной серьезностью, и это означало доведение их претенциозных посылок до такой логической завершенности, когда они выглядят для нормального взгляда до нелепости абсурдно. Если вы искренне считаете, что буржуазия не просто антагонистична интересам рабочего, но и умирает, тогда вам, очевидно, позволено убить всех буржуа. Если вы буквально принимаете утверждение, что евреи не просто враги всех остальных людей, а на самом деле вредители, созданные такими природой и поэтому заслуживающие