Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Нет никаких сомнений в том, что Ленин воспринимал себя как простого тактика, добросовестно применявшего революционную стратегию Маркса к меняющимся и изменившимся обстоятельствам. И почти наверняка Сталин цитировал Маркса и Ленина для оправдания всех своих действий не просто или даже главным образом в пропагандистских целях. Большевистская самоинтерпретация задолго до того, как ученые стали ею интересоваться, уже возвела непрерывную линию от Маркса к Ленину и Сталину в догму.

Несколько сложнее понять происхождение теории светской или политической религии. Она призвана объяснить роль идеологии в политике. И Маркс, конечно, был первым, кто систематически «объяснил» все религии как идеологические надстройки, скрывающие интересы господствующих классов. Он мог сделать это потому, что считал религию исключительно социальным феноменом, но его интересовала только функция религии, а ее сущностным содержанием он последовательно пренебрегал. Социальные науки сделали шаг дальше в том же направлении и превратили все материальные, интеллектуальные и духовные факторы человеческой жизни в социальные функции и отношения. Они отличаются от ортодоксального марксизма только тем, что они не верят, что мышление в интересах пролетариата может каким-то волшебным образом быть «истиной», а не просто идеологией. Иными словами, они могут спорить с Марксом и рассказывать ему, что марксизм – это тоже идеология, которая не лучше и не хуже религий, идеологический характер которых разоблачал Маркс.

Если рассматривать их только в таком социальном контексте, идеология и религия представляют собой одно и то же: они, по-видимому, удовлетворяют одну и ту же базовую социальную потребность. Понятие «светской религии» без Бога может основываться только на уничтожающей критике всех религий у Маркса; его основная идея состоит не столько в цитируемой вульгарной формуле «религия – опиум для народа» (очевидно, что религию, как и все остальное, можно использовать, причем далеко не в благих целях), сколько в том, что сама идея Бога возникла в социальных условиях, которые привели к самоотчуждению человека. Точно так же, как Маркс не принимал всерьез религиозные заявления о существовании Бога, так и термин «светская религия» означает, что не следует принимать всерьез идеологические заявления атеизма.

Гуриан пытается избежать релятивизма социальных наук, где вещи в конце концов обладают одинаковой ценностью, если они функционируют одинаково хорошо, указывая на извращенные отношения между традиционными и новыми светскими религиями: последняя просто «секуляризовала» изначально трансцендентное содержание, истина которого состояла как раз в его трансцендентности. Согласно этой аргументации, бесклассовое общество представляет собой просто секуляризированное извращение Царства Божьего и т. д. Независимо от того, верно ли это с исторической точки зрения или нет, аргументация в пользу традиционной религии и против светской религии остается слабой, потому что она основывается на допущении, что социально и психологически мы не может обойтись без религии, допущении, ведущем к использованию терминологии, которая называет антирелигиозные установки тоже религиозными… Саму эту аргументацию можно принять, только если согласится с тем, что атеизм от веры отделяет огромная пропасть. Поскольку Маркса справедливо можно назвать отцом социальных наук, лучшим свидетельством его победы в современном мире может служить принятие его методологии самими его противниками.

Наконец, известно, что Ленин, как Маркс и все более образованные марксисты, гордился тем, что был истинным наследником секуляризированной западной мысли. Суть, конечно, не в том, что марксистская мысль по-прежнему прочно укоренена в западной традиции, причем в гораздо большей степени, чем сознавал это сам Маркс, а в том, что светский мир неизбежно принимает ходы марксистской мысли.

Великий соблазн (и определенное обоснование) взгляда на большевизм, представленного в исследовании Гуриана, заключается в том, что коммунизм, в отличие от расизма, содержит элементы, присущие великой традиции политической мысли. Переломный момент, когда большевистский тоталитаризм опередил и уничтожил коммунизм, как мы его знаем от Маркса до Ленина, трудно распознать и вряд ли можно точно определить до тех пор, пока советская система не придет в своем развитии к концу. Тем временем исследование Гуриана, который применяет свои рабочие гипотезы с осторожностью и обосновывает их с мастерством блестящего ученого, вполне может служить наглядным примером того, в каком состоянии находится наше нынешнее знание и понимание предмета.

Религия и политика[257]

Одним из удивительных побочных продуктов борьбы между свободным и тоталитарным миром стала сильная тенденция интерпретировать конфликт в религиозных понятиях. Коммунизм, как нам говорят, есть новая «светская религия», от которой свободный мир защищает свою собственную трансцендентную «религиозную систему». Эта теория имеет более серьезные следствия, чем ее непосредственное проявление; она возвратила религию в сферу публично-политических дел, откуда та была изгнана со времени отделения Церкви от Государства. Так, хотя ее защитники часто этого не осознают, она вновь поставила в повестку политической науки почти забытую проблему соотношения между религией и политикой.

I

Интерпретация новых политических идеологий как политических, или светских религий, парадоксальным образом, хотя, возможно, и не случайно, по времени последовала за хорошо известным осуждением Марксом всех религий как всего лишь идеологий. Но ее подлинное происхождение еще дальше уходит в прошлое. Не коммунизм, но атеизм был первым «-измом», осуждаемым или восхваляемым как новая религия[258]. Это звучит как всего лишь остроумный парадокс, и таковым это высказывание изначально и должно было быть, до тех пор пока Достоевский и многие другие после него не придали ему некоторое содержание. Ибо атеизм был чем-то большим, нежели просто довольно глупой претензией на способность доказать несуществование Бога; он стал пониматься как настоящее восстание современного человека против самого Бога. По словам Ницше, «если бы существовали боги, как выдержал бы я не быть богом!»

Основание для того, чтобы называть атеизм религией, тесно связано с характером религиозных верований в светскую эпоху. Со времени подъема естественных наук в XVII в., вера не в меньшей степени, чем безверие, имела своим источником сомнение; знаменитая теория Кьеркегора о «скачке веры» имела своим предшественником Паскаля и, подобно Паскалю, пытается ответить на утверждение Декарта De omnibus dubitandum est[259], «следует во всем сомневаться». Они утверждают, что всеобщее сомнение является невозможной, противоречащей самой себе и самоопровергающейся позицией, непригодной для человеческого разума, потому что само сомнение подлежит сомнению. Сомнение, согласно Кьеркегору, «побеждается не посредством знания, но посредством веры, так же как вера принесла сомнение в мир»[260]. Современная вера, совершившая скачок из сомнения в веру, и современный атеизм, совершивший скачок из веры в неверие, имеют одну общую черту: оба они коренятся в современном духовном секуляризме и ускользнули от внутренне присущих ему затруднений при помощи отчаянного решения, принятого раз и навсегда. Более того, возможно, что этот скачок в веру сделал больше для подрыва подлинной веры,