Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

той же судьбы, что клопы и вши, тогда у вас есть прекрасный аргумент для их уничтожения. Эта строгая логичность как стимул действия охватывает всю структуру тоталитарных движений и тоталитарных правлений. Самый убедительный аргумент, которым одинаково гордились Гитлер и Сталин, – настаивать на том, что кто бы ни сказал А, он обязательно должен сказать Б и В и закончить последней буквой алфавита. Все, что стоит на пути этого вида рассуждений – реальность, опыт и каждодневная паутина человеческих отношений и взаимозависимости, – отвергается. В крайних случаях даже соображения, основанные на здравом смысле и личной заинтересованности, разделяют их судьбу, как не раз проявилось в том, как Гитлер вел свою войну. Простая логика, которая начинается от одного-единственного принятого допущения – что Гитлер пользовался своим великим даром «хладнокровного рассуждения», – всегда остается предельным руководящим принципом.

Кроме того, можно сказать, что в тоталитарных правлениях принцип действия Монтескье заменен идеологией. Хотя до сих пор мы имели дело только с двумя типами тоталитаризма, каждый из которых начинал с идеологической веры, привлекательность которой уже была продемонстрирована среди широких масс людей, так что она считалась идеально подходящей для того, чтобы побуждать к действию, приводить массы в движение. Если присмотреться к тому, что происходит или произошло в реальности за последние тридцать лет с этими массами и их отдельными членами, то обнаружится сбивающая с толку легкость, с которой многие меняли красную рубашку на коричневую, а если это не работало – обратно на красную, только для того, чтобы чуть позже снова натянуть на себя коричневую. Эти изменения – и они более многочисленны, чем мы обычно признаем в нашем стремлении и надежде увидеть, что люди, после одного плохого опыта, выбросят все рубашки разом, – похоже, показывают, что людей заставляют действовать даже не идеологии с их наглядным содержанием, а логичность их рассуждений сама по себе практически независимо от содержания. Это означает, что после того, как идеологии научили людей освобождаться от реального опыта и шока реальности, заманивая их в рай для дураков, где все известно a priori, следующий шаг уведет их, если уже не увел, прочь от содержания их рая, но не для того, чтобы сделать их сколько-нибудь мудрее, а чтобы завести их еще глубже в дебри чисто абстрактных логических умозаключений и выводов. Манящим «идеалом» оказываются теперь не раса или установление общества, основанного на расе, не класс или установление бесклассового общества, а смертельная паутина чисто логических операций, попавшись в которую приходится принять их все. Выглядит так, словно эти переодевающиеся утешают себя мыслью, что, с каким бы содержанием они ни согласились – не важно и в какой из вечных законов они ни решили верить, как только они сделали первый шаг, с ними уже больше ничего не может случиться и они спасены.

Спасены от чего? Может быть, мы сможем найти ответ, если рассмотрим еще раз природу тоталитаризма, то есть суть террора и его принципы логичности, которые, сочетаясь, складываются в его природу. Часто – и совершенно справедливо – говорят, что самое страшное выражение террора – это то, что он способен связывать вместе совершенно изолированных индивидов и тем самым изолировать их еще больше. Гитлер, как и Сталин, изо всех исторических примеров тирании мог извлечь урок, что любая группа людей, объединенных по некоторому общему интересу, представляет наибольшую угрозу тотальному господству. Только над изолированными индивидами можно осуществлять тотальное господство. Гитлер смог построить свою организацию на прочном основании уже атомизированного общества, которое он потом искусственно атомизировал еще больше; Сталину понадобились кровавое истребление крестьян, искоренение рабочих, повторные чистки аппарата управления и партийной бюрократии, чтобы достичь того же результата. Под терминами «атомизированное общество» и «изолированные индивиды» мы понимаем положение дел, когда люди живут вместе, не имея ничего общего, не разделяя некую зримую и осязаемую область мира. Так же, как обитатели многоквартирных домов образуют группу на основе их проживания в этом конкретном здании, так мы, в силу политических и правовых институтов, которые обеспечивают наше совместное проживание всеми нормальными каналами коммуникации, становимся социальной группой, обществом, народом, нацией и так далее. И точно так же, как жители квартир окажутся изолированными друг от друга, если по какой-то причине забрать у них дом, так и разрушение наших институций – все возрастающая политическая и физическая бездомность и духовная и социальная неукорененность – это одна гигантская массовая судьба нашего времени, в которой мы все принимаем участие, хотя и с крайне различной степенью интенсивности и страданий.

Террор в том смысле, в каком говорим о нем мы, представляет собой не столько что-то, чего люди могут бояться, сколько образ жизни, который обеспечивает полнейшую беспомощность индивида и приносит ему победу или погибель, стремительную карьеру или конец в концентрационном лагере, совершенно независимо от собственных действий или достоинств. Террор доводит состояние этих постоянно растущих масс до совершенства, независимо от того, возникают ли эти массы в результате разложения общества или просчитанной политики.

Но террора самого по себе недостаточно – он помогает, но не вдохновляет. Рассматривая любопытную логичность идеологий в тоталитарных движениях с этой точки зрения, становится понятнее, почему эта комбинация может цениться настолько высоко. Если бы вечные законы, определяющие все человеческие дела и требующие от каждого человека лишь полного подчинения, действительно существовали, тогда свобода была бы только насмешкой, ловушкой, уводящей с правильного пути, тогда бездомность была бы только фантазией, игрой воображения, которую можно исправить решением следовать некоему узнаваемому универсальному закону. И еще – последнее, но не менее важное, – для понимания этих законов и выстраивание человечества таким образом, чтобы оно следовало им, несмотря на все меняющиеся обстоятельства, понадобился бы не концерт человеческих умов, а всего один человек. Достаточно было бы «знаний» одного-единственного человека, а множество человеческих талантов, способностей или инициатив было бы просто избыточным. Человеческие связи не имели бы никакого значения; важно было бы только сохранение совершенной функциональности в рамках, установленных теми, кто познал «мудрость» закона.

Логичность – это то, что обращается к изолированному человеку, так как человек – в полном уединении, без связи с другими людьми и таким образом без любой реальной возможности опыта – не имеет ничего другого, на что он мог бы положиться, кроме самых абстрактных правил рассуждения. Тесная связь между логичностью и изоляцией была отмечена Мартином Лютером в его малоизвестном толковании пассажа из Библии, в котором говорится, что Бог создал Человека, мужчину и женщину, потому что «нехорошо быть человеку одному». Лютер говорит: «Одинокий человек всегда выводит одну вещь из другой и доводит все до худшего