Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

другие люди, все другие умы и воли совершенно избыточны. Это убеждение было бы полным абсурдом, если бы мы допустили, что в некоем припадке мании величия тоталитарные правители верили, что в них сосредоточены и монополизированы все возможные способности человеческого разума и человеческой воли, то есть если бы мы поверили, что они действительно считают себя непогрешимыми. Короче говоря, тоталитарный правитель – это не тиран, и его понять можно, только если понять сперва природу тоталитаризма.

Кроме того, если тоталитарное правление имеет мало общего с тираниями прошлого, еще меньше общего у него с определенными современными формами диктатуры, из которых он развился и с которыми его часто путают. Однопартийные диктатуры фашистского или коммунистического типа – это не тоталитаризм. Ни Ленин, ни Муссолини не были тоталитарными диктаторами, и они даже не знали, что такое на самом деле тоталитаризм. При Ленине была революционная однопартийная диктатура, при которой власть находилась главным образом в руках партийной бюрократии, что Тито пытается повторить сегодня. Муссолини был преимущественно националистом и, в отличие от нацистов, подлинным служителем Государства с сильным империалистическим уклоном; если бы итальянская армия была лучше, он, вероятно, стал бы обычным военным диктатором, таким же, каким Франко, вышедший из военной иерархии, пытается быть в Испании с помощью католической церкви и в пределах, устанавливаемых ею. В тоталитарных государствах ни армия, ни церковь, ни бюрократия никогда не были в состоянии использовать или ограничивать власть; вся исполнительная власть находится в руках секретной полиции (или элитных формирований, которые, как показывают пример нацистской Германии и история большевистской партии, рано или поздно сливаются с полицией). Ни одна группа или институция в стране не остается незатронутой, не просто потому, что они должны «координироваться» с режимом, находящимся у власти, и внешне поддерживать его – что, конечно, довольно плохо, но и потому, что в долгосрочной перспективе они буквально не должны выжить. Шахматисты в Советском Союзе, которым в один прекрасный день сказали, что шахматы ради шахмат – это дело прошлого, служат тому наглядным примером. В том же духе Гиммлер подчеркивал, что для СС не существует такого дела, которым настоящий нацист смог бы заниматься ради него самого.

Помимо приравнивания тоталитарного правления к тирании и смешивания его с другими современными формами диктатуры, особенно с однопартийной диктатурой, есть еще третий способ попытаться сделать тоталитаризм внешне более безвредным и не таким беспрецедентным или менее значимым для современных политических проблем: объяснение тоталитарного правления в Германии или России историческими или иными причинами, присущими только этой специфической стране. Против такой аргументации говорит, конечно, поистине ужасающий успех пропаганды обоих движений за пределами соответствующих стран, несмотря на крайне убедительную и содержательную контрпропаганду от самых уважаемых и заслуживающих доверия источников. Никакая информация о концентрационных лагерях в Советской России или фабриках смерти в Освенциме не останавливает многочисленных попутчиков, рецепты привлечения которых известны обоим режимам. Но даже если не обсуждать вопрос о такой привлекательности, против этого объяснения можно выдвинуть более серьезный аргумент: любопытный факт, что нацистская Германия и Советская Россия начинали в исторических, экономических, идеологических и культурных обстоятельствах, которые во многих отношениях были практически полностью противоположными, и все же пришли к определенным структурно одинаковым результатам. Это легко упустить из виду, потому что такие одинаковые структуры обнаруживаются только при полностью развитом тоталитарном режиме. Германия и Россия не просто пришли к такому состоянию в разное время, в различные моменты были захвачены также разные области политической и иной деятельности. К этой трудности можно добавить еще одно историческое обстоятельство. Советская Россия вступила на путь тоталитаризма только около 1930 г., а Германия – только после 1938 г. До тех пор обе страны, хотя они уже и содержали множество тоталитарных элементов, все еще могли считаться однопартийными диктатурами. Россия стала полностью тоталитарной только после Московских процессов, то есть незадолго до войны, а Германия – только в первые годы войны. У нацистской Германии, в частности, никогда не было времени полностью раскрыть свой опасный потенциал, который все же может быть установлен путем изучения протоколов из штаб-квартиры Гитлера и других подобных документов. Кроме того, картина осложняется тем, что мало кто в нацистской иерархии был полностью осведомлен о планах Гитлера и Бормана. Советская Россия, хотя она и зашла гораздо дальше в своем тоталитарном правлении, оставила очень мало документального материала, так что каждый конкретный пункт всегда и неизбежно остается спорным, даже если мы знаем достаточно, чтобы прийти к правильным общим оценкам и заключениям.

Тоталитаризм, каким мы его знаем сегодня в большевистской и нацистской версиях, развился из однопартийной диктатуры, которая, как другие тирании, использовала террор как средство создания пустыни, в которой нет ближних, а есть только одиночество. Тем не менее, когда знаменитое спокойствие кладбища было достигнуто, тоталитаризм этим не удовлетворился, а тотчас и с удвоенным рвением превратил инструмент террора в объективный закон движения. Кроме того, страх становится бессмысленным, когда выбор жертв совершенно не зависит от действий или мыслей индивида. Несмотря на то что страх, бесспорно, является всепроникающим настроением в тоталитарных странах, он больше не служит принципом действия и не может больше определять конкретные поступки. Тоталитарная тирания беспрецедентна в том, что она сминает людей вместе в пустыне изоляции и атомизации, а потом переводит гигантское движение в кладбищенское спокойствие.

Никакой руководящий принцип действия, взятый из сферы человеческого действия, – такой как добродетель, честь, страх, – не нужно или невозможно использовать для приведения в движение политического тела, сущность которого – движение, осуществляемое террором. Вместо этого тоталитаризм опирается на новый принцип, который как таковой полностью обходится без человеческого действия как свободных поступков и заменяет само желание и волю к действию страстным желанием и потребностью в понимании законов движения, в соответствии с которыми действует террор. Человек, попавший или брошенный в процесс природы или истории ради ускорения его движения, может стать либо палачом-исполнителем, либо жертвой его внутреннего закона. Согласно этому закону, сегодня они могут быть теми, кто упраздняет «неприспособленные расы и индивидов» или «умирающие классы и декадентов», а завтра – теми, кто, по тем же самым причинам, должен принести себя в жертву. Таким образом, вместо принципа действия тоталитарный режим нуждается в средствах подготовки индивидов как к роли палача, так и к роли жертвы. Эту двустороннюю подготовку, заместитель принципа действия, обеспечивает идеология.

III

Сами по себе идеологии вовсе не являются тоталитарными, а их использование так же мало ограничивается тоталитарной пропагандой, как террор сам по себе ограничивается тоталитарным правлением. Как мы все узнали к нашему глубокому сожалению, не важно, так ли тупа эта идеология и настолько ли лишена подлинного духовного