Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

и тем самым, в некотором смысле, стали умнее самого Маркса, они забыли о философских основаниях работ Маркса, которые продолжают оставаться их собственными, потому что их методы берут в них начало и имеют смысл только в их рамках.

Нежелание Маркса принимать всерьез «то, что каждый период времени говорит о себе и каким он себя воображает», вытекает из его убеждения, что политическое действие является по преимуществу насилием и что насилие есть повивальная бабка истории[273]. Это убеждение не было следствием необоснованной свирепости революционного темперамента, но занимало свое место в Марксовой философии истории, которая полагает, что история, приводимая в действие людьми в состоянии ложного сознания, то есть в состоянии идеологий, может делаться людьми с полным осознанием того, что они делают. Именно эта гуманистическая сторона учения Маркса привела к тому, что он настаивал на насильственном характере политического действия: он рассматривал историю в категориях производства; исторический человек был для него преимущественно Homo faber. Производство всех изготовляемых человеком вещей с необходимостью предполагает некоторое насилие над материей, которая становится исходным материалом изготовляемой вещи. Невозможно сделать стол, не убив дерева.

Маркс, как и все серьезные философы со времен Французской революции, сталкивался с двойной загадкой в связи с тем, что человеческое действие, в отличие от изготовления и производства, едва ли когда-нибудь достигает именно того, что планирует, потому что действует в условиях «столкновения множества отдельных воль»[274], и тем фактом, что сумма записанных действий, которую мы называем историей, тем не менее кажется имеющей смысл. Но он отказался принять решение своих прямых предшественников, которые в виде «хитрости природы» (Кант) или «хитрости разума» (Гегель) ввели в человеческие дела deus ex machina. Вместо этого он предложил объяснить загадку через интерпретацию всей сферы необъяснимого смысла как «надстройки» над более элементарной производственной деятельностью, в которой человек есть хозяин производимых им продуктов и знает, что делает. То, что до сих пор было необъяснимым в истории, теперь рассматривалось как отражение смысла, который был столь же надежным продуктом деятельности человека, как и техническое развитие мира. Вследствие этого вся проблема гуманизации политико-исторических дел стала заключаться в том, как стать такими же хозяевами наших действий, какими мы являемся в отношении нашей способности производить, или, иными словами, как «делать» историю так же, как мы делаем все остальные вещи. Как только это будет достигнуто посредством победы пролетариата, нам больше не нужны будут идеологии – то есть обоснование нашего насилия, потому что этот элемент насилия будет в наших руках: такое контролируемое насилие будет не более опасно, чем убийство дерева ради изготовления стола. Но до этого времени все политические действия, правовые принципы и религиозные мысли скрывают неявные мотивы общества, которое только делает вид, что действует политически, а на самом деле «делает историю», пусть и бессознательным, то есть негуманным, образом.

Марксова теория идеологической надстройки, исходящая из различия «между тем, что люди представляют себе, и тем, каковы они на самом деле» и сопутствующего этому пренебрежения раскрывающим истину качеством речи, полностью основана на этом отождествлении политического действия с насилием. Ибо насилие действительно есть единственный вид человеческого действия, который по определению нем; оно не опосредуется словами и не осуществляется при помощи слов. Во всех других видах действий, политических или нет, мы действуем говоря, и наша речь есть действие. В обычной политической жизни эта тесная связь между словами и действиями разрушается только в насилии войны; тогда, но только тогда, ничто более не зависит от слов и все – от немой жестокости оружия. Поэтому военная пропаганда обычно имеет неприятный отзвук неискренности: слова здесь становятся «просто болтовней», они больше не обладают способностью к действию, все знают, что действие покинуло сферу речи. Эта «всего лишь болтовня», которая есть не более чем оправдание насилия или предлог для него, всегда вызывала недоверие как чисто «идеологическая». Здесь поиск скрытых мотивов вполне оправдан, как хорошо знают историки со времен Фукидида. К примеру, в ходе религиозной войны религия всегда подвергалась большой опасности стать «идеологией» в Марксовом смысле, то есть всего лишь предлогом и обоснованием для насилия. То же самое, в некоторой степени, верно для всех мотивов войн.

Но только принимая исходные допущения о том, что вся история по своей сути есть конфликт между классами, который может разрешиться только путем насилия, и что политическое действие по своей природе «насильственно» и, так сказать, лицемерно скрывает свою истинную природу, за исключением периодов войн и революций, мы действительно имеем право пренебрегать самоинтерпретацией как не имеющей значения. Это кажется мне основанием для игнорирования того, что свободный мир и коммунизм говорят о самих себе.

IV

Если посмотреть на ту же проблему с чисто научной точки зрения, кажется очевидным, что одной из причин формализации категорий социальных наук является понятное в научном плане желание найти общие правила, которые могут охватить явления всех видов и времен. Если доверять энгельсовской интерпретации Маркса, Маркс был также отцом социальных наук в этом чисто научном смысле. Он был первым, кто сравнил естественные науки с гуманитарными и одновременно с Контом задумал «науку об обществе» как всеохватывающую дисциплину, «всю совокупность всех так называемых исторических и философских наук»[275], которая будет иметь общие стандарты научности с естествознанием и соответствовать им. «Мы живем не только в природе, но и в человеческом обществе»[276], и поэтому общество должно быть открыто для тех же методов и правил исследования, что и природа. Утверждение взаимодополняющего характера природы и общества тем самым сформировало основу формальных и неисторических категорий, которые начали доминировать в исторических и социальных науках.

Такие категории включают не только Марксову «классовую борьбу», понимаемую как закон исторического развития, подобно тому как дарвиновский закон выживания наиболее приспособленных служил законом природного развития[277], но и предложенные позднее «вызов и ответ» Тойнби и «идеальные типы» Вебера, как они используются сейчас, а не самим Вебером. Похоже, что «политические или светские религии» являются их последним изданием, в той мере, в какой эта терминология, хотя и первоначально разработанная для интерпретации тоталитарных движений, уже стала универсальной и теперь применяется для охвата широкого диапазона явлений, разбросанных во времени и в природе[278].

Социальная наука обязана своим происхождением стремлению найти «позитивную науку истории», которая могла бы соответствовать позитивной науке о природе[279]. Из-за своего вторичного происхождения, вполне естественно, что «позитивная наука истории» всегда должна отставать на шаг от естествознания, которое служит для нее важным образцом. Так, естествоиспытатели сегодня знают то, чего еще не открыли обществоведы,