Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Однако критика профессора Фегелина такого рода, что совершенно правомерно на нее ответить. Она поднимает некоторые очень общие вопросы о методе, с одной стороны, и об общих философских смыслах – с другой. И то и другое, конечно, взаимосвязано; но, хотя мне кажется, что в рамках необходимых ограничений исторического исследования и политического анализа я достаточно ясно представила свою позицию относительно некоторых общих затруднений, которые обнаружились при изучении полного развития тоталитаризма, я также знаю, что не смогла раскрыть тот конкретный метод, к использованию которого я пришла, и объяснить свой довольно необычный подход не к различным историческим и политическим вопросам, где объяснение или оправдание будут только отвлекать, а ко всей сфере политических и исторических наук как таковых. Одна из трудностей, связанных с этой книгой, состоит в том, что она не принадлежит ни к какой школе и практически не использует какие-то официально признанные или официально спорные исследовательские инструменты.

Проблема, первоначально ставшая передо мной, была простой и озадачивающей одновременно: вся историография с необходимостью есть спасение и часто оправдание; это связано со страхом человека, что он может забыть, и его стремлением к чему-то, что еще больше, чем память. Такие импульсы уже имплицитно присутствуют в самом наблюдении хронологического порядка, и они вряд ли будут преодолены благодаря вмешательству ценностных суждений, которые обычно прерывают нарратив и заставляют описание казаться пристрастным и «ненаучным». Я думаю, что история антисемитизма является хорошим примером такого рода историописания. Причина того, что вся эта литература так крайне бедна в научном плане, заключается в том, что историки – если они не были сознательными антисемитами, каковыми они, конечно, никогда не были, – должны были написать историю того, что они не хотели сохранить; они должны были писать деструктивным образом, а писать историю для целей уничтожения есть противоречие в понятиях. Выходом было, так сказать, держаться за евреев, сделать их предметом сохранения. Но это было не решение, ибо результатом рассмотрения событий только с точки зрения жертвы стала апологетика, которая, конечно, не является историей вообще.

Поэтому моей первой проблемой было то, как писать исторически о чем-то – в данном случае тоталитаризме, – что я не хотела сохранить, а, напротив, всей душой хотела уничтожить. Мой способ решения этой проблемы породил упреки в отсутствии единства в книге. Сделанное мной – и я, возможно, сделала бы это в любом случае из-за моей предыдущей подготовки и моего стиля мышления, – заключалось в обнаружении главных элементов тоталитаризма и анализе их в исторических категориях, прослеживая эти элементы вглубь истории так далеко, как я считала уместным и необходимым. То есть я не писала историю тоталитаризма, а анализировала его с исторической точки зрения; я не писала историю антисемитизма или империализма, но анализировала элемент ненависти к евреям и элемент экспансии, в той мере, в какой эти элементы были по-прежнему ясно видимы и играли решающую роль в самом феномене тоталитаризма. Таким образом, книга на самом деле не рассматривает «истоки» тоталитаризма – как, к сожалению, гласит ее название, – а дает историческое описание элементов, кристаллизовавшихся в тоталитаризм; за этим описанием следует анализ основной структуры тоталитарных движений и самого господства. Базовая структура тоталитаризма есть скрытая структура этой книги, более наглядное единство которой обеспечивается некоторыми фундаментальными концепциями, пронизывающими весь текст.

К той же проблеме метода можно подойти с другой стороны, и тогда она преподносит себя как проблема «стиля». Его хвалили за страстность и критиковали за сентиментальность. Оба суждения, как представляется мне, немного не по существу. Я совершенно сознательно рассталась с традицией sine ira et studio[301], чье величие я вполне осознаю, и для меня это было методологической необходимостью, тесно связанной с моей конкретной темой исследования.

Предположим, если взять один из многих возможных примеров, что историк сталкивается с чрезвычайной бедностью в очень богатом обществе, такой как бедность британских трудящихся классов на ранних стадиях промышленной революции. Естественной человеческой реакцией на такие условия жизни является гнев и возмущение, потому что эти условия противоречат человеческому достоинству. Если я описываю эти условия, не позволяя вмешиваться своему возмущению, то вырываю это конкретное явление из его общественного контекста и тем самым лишаю его части его природы, отбираю у него одно из важных присущих ему качеств. Ибо вызывать возмущение есть одно из качеств чрезвычайной бедности, поскольку бедность имеет место среди человеческих существ. Поэтому я не могу согласиться с профессором Фегелином в том, что «нравственно отвратительное и эмоциональное затмит сущностное», потому что я считаю, что они составляют его неотъемлемую часть. Это не имеет ничего общего с сентиментальностью или морализаторством, хотя, конечно, и то и другое может стать ловушкой для автора. Если я впала в морализаторство или стала сентиментальной, значит, я просто плохо сделала то, что должна была сделать, то есть описать феномен тоталитаризма как нечто происходящее не на луне, но внутри человеческого общества. Описывать концентрационные лагеря sine ira не значит быть «объективным», но мириться с ними, и такое примирение не может быть изменено осуждением, которое автор может считать себя обязанным добавить, но которое остается несвязанным с самим описанием. Когда я использовала образ Ада, я имела его в виду не аллегорически, но буквально: кажется достаточно очевидным, что люди, потерявшие веру в Рай не смогут установить его на земле; но не столь же очевидно, что потерявшие веру в Ад как место загробной жизни не пожелают и не смогут создать на земле точное подражание тому, во что люди верили относительно Ада. В этом смысле я думаю, что описание лагерей как Ада на земле более «объективно», то есть более соответствует их сущности, чем утверждения чисто социологического или психологического характера.

Проблема стиля есть проблема соответствия и отклика. Если я пишу в одной и той же «объективной» манере и об елизаветинской эпохе, и о XX веке, вполне возможно, что мое обращение с обоими периодами неадекватно, поскольку я отказалась от человеческой способности откликаться на них. Поэтому вопрос о стиле связан с проблемой понимания, которая терзала исторические науки практически с самого момента их возникновения. Я не хочу здесь вдаваться в эту проблематику, но могу добавить, что убеждена, что понимание тесно связано с тем даром воображения, который Кант называл Einbildungskraft и который не имеет ничего общего со способностью к вымыслу. Духовные упражнения суть упражнения воображения, и они, возможно, более важны для