Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

обладает особыми преимуществами как для религиозных, так и для нерелигиозных людей. В современной истории немало примеров того, как союзы между «троном и алтарем» лишь дискредитировали их обоих. Но если в прошлом опасность в основном состояла в использовании религии в качестве простого предлога, тем самым наделяя и политическое действие, и религиозную веру подозрением в лицемерии, сегодняшняя опасность бесконечно больше. При столкновении с полноценной идеологией величайшая опасность для нас заключается в противопоставлении ей собственной идеологии. Если мы попытаемся еще раз внести в общественно-политическую жизнь «религиозную страсть» или использовать религию в качестве средства для политических разграничений, результатом вполне может стать трансформация и перерождение религии в идеологию и искажение нашей борьбы против тоталитаризма фанатизмом, глубоко чуждым самой сущности свободы.

[Ответ Арендт на критику Жюля Моннеро]

В аргументации месье Моннеро важнейшим моментом является то, что он упускает из виду разницу между утверждением Маркса, что религии являются идеологиями, и своей собственной теорией о том, что идеологии являются религиями. Для Маркса религия, в числе многих других элементов, лежит в области идеологических надстроек, и не все вещи в этой области одинаковы; религиозная идеология не тождественна нерелигиозной. Различие в содержании между религией и нерелигией сохраняется. Месье Моннеро и другие защитники идеи «светских религий» заявляют, что, независимо от содержания идеологии, все идеологии суть религии. В этой теории, но не в доктрине Маркса, религия и идеология становятся идентичными.

Основание, приводимое для этого отождествления, состоит в том, что идеологии играют ту же роль, что и религии. Столь же справедливо было бы отождествить идеологию с наукой, что месье Моннеро почти и делает, когда констатирует, что коммунистическая идеология «узурпирует тот престиж, который наука имеет в глазах масс». Конечно, было бы ошибкой отождествить науку с коммунистической идеологией по этой причине, но эта ошибка, на самом деле, содержала бы больше истины, чем логически сходное отождествление с религией, поскольку коммунизм претендует на то, чтобы быть «научным», но не «религиозным», и аргументирует в научном стиле; иными словами, он отвечает на научные, а не религиозные вопросы. Что касается аргументации месье Моннеро, только уважение, которое он испытывает по отношению к науке (в отличие от религии), могло помешать ему видеть, что, в соответствии с его аргументацией, нет причин не отождествить коммунистическую идеологию с наукой, а не религией.

Лежащее в основе этого заблуждение просто и очень ясно предстает в утверждении месье Моннеро о том, что «у коммунистов есть ответ на все. Это характерно для всех ортодоксий», причем подразумевается, что коммунизм является ортодоксией. Ошибка в этом рассуждении известна с тех времен, когда древние греки развлекались паралогизмами и, следуя подобному логическому процессу, к своему восторгу, приходили к определению человека как ощипанного петуха. В настоящее время подобное, к сожалению, уже не просто смешно.

Месье Моннеро жалуется, что я не следую современным методам уравнений и не «определяю» религию и идеологию. (На вопрос о том, что есть идеология, можно ответить только исторически, поскольку идеологии впервые появились в начале XIX в. Я попыталась дать такой ответ, хотя и не определение, в статье «Идеология и террор: новая форма правления» в The Review of Politics, July 1953.)[299] Я не могу здесь вдаваться в рассмотрение вопроса о том, что такое определение и в какой степени мы, изучая природу вещей, можем приходить к определениям. Очевидно одно: я могу определять только то, что отличается, и приходить к определениям, если это вообще возможно, только различая. Сказать, что идеологии – это религии, значит не определить ни то, ни другое, но, напротив, уничтожить даже ту смутно ощутимую их особость, которая присуща нашему повседневному языку и которую научные исследования должны делать более отчетливой и ясной.

Кроме того, хотя может оказаться возможным определить такое сравнительно недавнее явление, как идеология, какой бы самонадеянной я была, если бы осмелилась определить религию! Не потому, что столь многие ученые пытались это сделать и потерпели неудачу до меня, а потому, что богатство и изобилие исторического материала должно внушать благоговейный страх любому, все еще имеющему уважение к источникам, истории и мысли прошлого. Предположим, я определила религию и какой-то великий религиозный мыслитель (конечно, не поклоняющийся кенгуру, так как его я легко могла бы учесть) избежал моего внимания! В историческом исследовании важно не приходить к шаблонным определениям, а постоянно проводить различения, и эти различения должны следовать за языком, на котором мы говорим, и проблематикой, с которой имеем дело. В ином случае мы скоро окажемся в таком состоянии, когда каждый говорит на своем собственном языке и гордо объявляет, перед тем как начать: Я имею в виду под… что угодно, что мне подходит и приходится по вкусу в данный момент.

Эта неразбериха возникает отчасти из-за особого подхода социологов, которые (методично игнорируя хронологический порядок, локализацию фактов, влияние и уникальность событий, важное содержание источников и историческую реальность в целом) сосредоточивают внимание на одних «функциональных ролях» самих по себе, тем самым делая общество Абсолютом, к которому относится все. Их основополагающее допущение можно резюмировать в одном предложении: любая материя имеет функцию, и ее сущность есть то же, что и функциональная роль, которую она играет.

Сегодня в некоторых кругах это допущение приобрело сомнительное достоинство общего места и некоторые социологи, подобно месье Моннеро, просто не могут поверить своим глазам или ушам, когда встречают кого-то, кто его не разделяет. Я, конечно, не считаю, что все имеет функцию, что функция и сущность – это одно и то же и что две совершенно различные вещи – такие, например, как вера в Закон истории и вера в Бога – выполняют одну и ту же функцию. И даже если при некоторых причудливых обстоятельствах окажется, что две различные вещи играют одну и ту же «функциональную роль», я не буду думать, что они более тождественны, чем каблук моей туфли, когда я использую его, чтобы забить гвоздь в стену, тождественен молотку.

Ответ Эрику Фегелину[300]

Сколь много бы я не ценила необычайную доброту редакторов The Review of Politics, которые попросили меня ответить на критику моей книги профессором Эриком Фегелином, я не вполне уверена, что мудро поступила, приняв их предложение. Конечно, я не приняла бы его и не должна была бы принять, если бы его рецензия была бы обычного дружественного или недружественного свойства. Такие ответы, по самой своей природе, слишком легко вводят автора в искушение написать либо рецензию на свою книгу, либо рецензию на рецензию. Чтобы избежать подобных