Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

с большей охотой). Наряду с нынешними тенденциями психологизма и социологизма, относительно которых, я думаю, у нас с профессором Фегелином нет разногласий, мой главный спор с историческими и политическими науками в их сегодняшнем состоянии связан с их растущей неспособностью делать различения. Такие понятия, как национализм, империализм, тоталитаризм и т. д., неразборчиво применяются для любого рода политических явлений (обычно как «умные» слова для обозначения агрессии) и ни одно из них более не понимается в его конкретном историческом контексте. Результатом являются обобщения, в которых сами слова утрачивают всякое значение. Империализм ничего не значит, если это понятие неразборчиво употребляется по отношению к ассирийской и римской или британской и большевистской истории; национализм используется применительно к тем временам и тем странам, где никогда не было национального государства; тоталитаризм обнаруживают во всех видах тираний или формах коллективистских сообществ, и так далее. Такого рода путаница – когда все отличительное исчезает, а все новое и ужасающее объясняют поверхностным образом, либо проводя некоторые аналогии, либо сводя к ранее известной цепи причин и влияний – представляется мне отличительной чертой современных исторических и политических наук.

В заключение я хотела бы позволить себе пояснить мое утверждение о том, что в наших современных условиях на карту поставлено «перерождение самой человеческой природы», утверждение, которое вызвало острейшую критику профессора Фегелина, поскольку он видит в самой идее «изменения природы человека или чего-либо» и в самом факте, что я вообще приняла всерьез это заявление тоталитаризма, «симптом интеллектуального краха западной цивилизации». Проблема соотношения между сущностью и существованием в западной мысли кажется мне несколько более сложной и дискуссионной, чем подразумевает утверждение Фегелина о «природе» (идентифицирующее «вещь как вещь» и тем самым неспособную к изменению по определению), но я вряд ли могу обсуждать это здесь. Возможно, достаточно будет сказать, что, оставляя в стороне терминологические различия, я вряд ли предлагаю большее изменение природы, чем сам профессор Фегелин в своей книге «Новая наука политики»; рассматривая платоновско-аристотелевскую теорию души, он констатирует: «можно даже сказать, что до открытия психики человек не имел души». В терминологии Фегелина я могла бы сказать, что после открытий тоталитарного господства и его экспериментов у нас есть основания опасаться, что человек может потерять свою душу.

Иными словами, успех тоталитаризма состоит в гораздо более радикальном уничтожении свободы как политической и человеческой реальности, чем когда бы то ни было прежде. В этих условиях вряд ли будет утешением цепляться за неизменяемую природу человека и приходить к выводам, что уничтожается сам человек либо что свобода не принадлежит к числу сущностных способностей человека. В историческом плане мы знаем о природе человека лишь постольку, поскольку она обладает существованием, и никакая сфера вечных сущностей никогда не утешит нас, если человек утратит свои сущностные способности.

Мои опасения, когда я писала заключительную главу этой книги, были подобны опасениям, которые уже выразил Монтескье, когда увидел, что западная цивилизация более не гарантируется законами, хотя ее народами по-прежнему правят обычаи, которые он не считал достаточными для сопротивления натиску деспотизма. В предисловии к «О духе законов» он писал: «человек – существо столь гибкое и в общественном быту своем столь восприимчивое к мнениям и впечатлениям других людей – одинаково способен и понять свою собственную природу, когда ему показывают ее, и утратить даже всякое представление о ней, когда ее скрывают от него».

Мечта и кошмар[303]

Каков образ Америки в Европе? Каким бы он ни был, он есть некоторое отражение реальной ситуации в нашей стране, он содержит оценку роли Америки в международной политике и, если речь идет о некотором европейском государстве, выражает его позицию по отношению к тому и другому. Верность таких образов оригиналу всегда под вопросом; они не могут, и не намереваются, соответствовать стандартам фотографической объективности или даже журналистского репортажа. Сегодняшний образ Америки за рубежом не является исключением из этого правила, и он не менее и не более искажен, чем те образы друг друга, которые страны формируют в ходе своей истории и взаимоотношений. Если бы речь шла всего лишь о непонимании, неверных интерпретации и, время от времени, ожесточенных вспышках негодования или неприязни, этот вопрос представлял бы ограниченный, чисто исторический интерес и вряд ли нечто большее.

Но в нескольких отношениях образ Америки за рубежом не подчиняется общему правилу. Первым и, возможно, наиболее важным исключением является то, что европейский образ Америки, в отличие от других, не может рассматриваться как всего лишь отражение и интерпретация реальной ситуации, ибо он предшествует не только рождению Соединенных Штатов, но и колонизации и, в некоторой степени, даже самому открытию американского континента.

Без образа Америки ни один европейский колонист не пересек бы океан. Мечта и цель, принесенные колонистами, в итоге привели к утверждению одной части европейского человечества на этой стороне Атлантики; это был и первый европейский образ Америки, и направляющая идея, которая вдохновляла колонизацию нашей страны и ее политические институты. Этот образ Америки был образом Нового Света – имя, которое не было дано ни одной из многих новых земель, открытых в начале современной эпохи. Его содержанием был новый идеал равенства и новая идея свободы. Оба они, как сказал Токвиль, были «экспортированы» из Европы, и ни то, ни другое невозможно полностью понять иначе как в контексте европейской истории. Только в Соединенных Штатах этот образ нашел политическое воплощение, посредством установления Американской Республики. Но даже это воплощение было отчасти импортом из Европы, поскольку основатели Республики искали совета у Локка и Монтескье, которые более ясно и детально, чем Руссо и французские идеологи (повлиявшие на историю европейских революций), изложили правовые и политические принципы, ставшие основой нового государства.

Благодаря Американской Революции европейский образ Америки стал истинным. Рождался новый мир, потому что начало существовать новое государство. По той же причине и в то же самое время пути Европы и Соединенных Штатов (то есть той части нового континента, которая действительно стала новым миром) разошлись. Какой бы образ Америки ни был у Европы, этот образ никогда уже не мог снова стать моделью или направляющей идеей для всего, что делалось или происходило в Соединенных Штатах.

С тех пор как эта часть европейского человечества перестала быть колонией, составила Конституцию и провозгласила себя независимой республикой, Америка была и мечтой, и кошмаром Европы. Вплоть до последней трети XIX века содержанием этой мечты была свобода и от нужды, и от угнетения и утверждение самостоятельности и власти человека вопреки весу прошлого, того прошлого, которое в силу власти политических институтов и традиции духовного наследия представлялось препятствующим