Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

полному развитию новых сил XVI–XVII веков. В то же время сама мечта была кошмаром для тех, кто опасался таких современных процессов развития, и решение о том, является ли Америка мечтой или кошмаром зависело в первую очередь не от конкретных впечатлений в нашей стране, но от политических взглядов пишущего, как они проявлялись в его позиции по отношению к конфликтам и спорам в его родной стране.

Так разошлись пути Европы и Америки. Но образ Америки, каким он просвечивает в записках путешественников и романах, стихотворениях и политических трактатах, никогда не был чужим или экзотическим, как образы Африки, Азии или островов южной части Тихого океана. Вместо этого он оставался иногда фантастически преувеличенной или искаженной картиной реальности, где большинство современных характеристик европейской цивилизации развились в почти совершенной чистоте.

Таким отношение к Америке было прежде всего у самого Токвиля, на что вполне открыто указывало название его труда – «Демократия в Америке». Вся книга свидетельствует о том, что его интерес к функционированию демократии как возможности – или даже необходимости – для Европы, был больше, чем интерес к описанию зарубежной страны. Он приехал в Америку чтобы выучить истинный урок французской революции, выяснить, что произошло с человеком и обществом в беспрецедентных условиях равенства. Он рассматривал Соединенные Штаты как большую и прекрасно оборудованную лабораторию, где испытывались самые современные последствия европейской истории. Он был уверен, что Европа, если не весь мир, будут американизированы; но он никогда бы не подумал, что этот процесс может каким-то образом противопоставляться европейскому развитию, как если бы Америка и Европа имели разное происхождение и исторические судьбы.

Для Токвиля американцы не были молодым народом, в сравнении с которым европейцы могли бы вызывать в памяти гордость прошлым и цивилизацией или, в зависимости от обстоятельств, чувствовать себя уступающими в жизнеспособности. Американцы, говорил он, «очень древний и весьма просвещенный народ, который очутился в новой, бескрайней стране». Если бы американцы сказали ему, а они действительно даже тогда вполне вероятно могли бы это сделать, что «американская нация, в ее сегодняшнем состоянии, была вытесана из лесов в сравнительно недавние времена, когда блестящие и сложные цивилизации уже существовали… многие века» (как сказал в начале этого года в New York Times Magazine Роберт Трамбулл), он мог бы ответить, что происхождение этого заблуждения относительно юности кроется в идеях XVIII века о «благородных дикарях» и очищающем воздействии нецивилизованной природы, а не в реальном опыте первых переселенцев и колонизации. Или, иначе говоря, только потому, что новое историческое сознание Запада применяло метафору биологической жизни индивида к существованию наций, европейцы, как и американцы, могли обманывать себя фантастической идеей о второй молодости в новой стране.

Как бы то ни было, Токвиль приехал в Америку для того, чтобы посмотреть на «образ самой демократии, ее основные свойства и черты характера, ее предрассудки и страсти. Я хотел постичь ее с тем, чтобы мы по крайней мере знали, что от нее можно ожидать и чего следует опасаться». Принцип равенства, отнюдь не имевший корней на новом континенте, был, в политическом плане, самым важным и самым поразительным результатом всех великих событий «последних семи веков» европейской истории. С точки зрения современной Европы и развития современной эпохи Соединенные Штаты были более старой и более опытной страной, чем сама Европа. Токвиль был настолько уверен в своем представлении об Америке как продукте европейского развития, что рассматривал даже строго внутриамериканские процессы, например миграцию на Запад, как поток, который начался «в центре Европы, пересек великий океан и двинулся через пустынные земли Нового Света».

В своих деталях воззрения Токвиля могут быть спорными и нуждаются в корректировке. Но в общем и целом они подтверждаются тем историческим фактом, что Американская Республика обязана своим происхождением величайшему приключению европейского человечества, которое, в первый раз после крестовых походов и на пике развития системы европейских национальных государств, взялось за новое предприятие, дух которого оказался сильнее всех национальных различий.

Токвиль является величайшим, но не единственным автором прошлого века, который рассматривал Новый Свет как итог давней истории и цивилизации. Сегодня такое представление явным образом отсутствует как элемент европейского образа Америки. Все другие мнения писателей XIX века, равным образом их прозрения и ошибки, мечты и кошмары, каким-то образом сохранились, хотя и деградировали в клише, банальность которых делает почти невозможным серьезное рассмотрение постоянно растущей литературы на эту тему. Но сегодня считается, что США имеют не больше отношения к Европе, чем любая другая страна, и зачастую заметно меньше, чем Россия, или даже Азия, которые европеизируются благодаря марксизму – с точки зрения значительного сегмента европейского общественного мнения, не ограничивающегося только коммунистами или попутчиками.

Имеется много причин для этого нынешнего отдаления. Среди них – американская изоляция, которая, до того как стала политическим лозунгом, на протяжении более чем столетия была политической реальностью. В этом отношении европейский образ Америки как посторонней и не связанной с развитием Европы имеет свое происхождение в Америке. Однако имеется намного более бесспорная причина, которая очень полезна для объяснения того, почему Европа так часто будет претендовать на более близкое родство с неевропейскими государствами, чем с Америкой; это колоссальное богатство Соединенных Штатов.

Америка действительно является «страной изобилия» почти с начала своей истории, и относительное благополучие всех ее обитателей глубоко впечатляло даже первых путешественников. Общий высокий уровень жизни (который не мешал формированию гигантских состояний и не оказывался из-за них под угрозой) был виден с самого начала и справедливо рассматривался в связи с политическими принципами демократии и сопутствующим экономическим принципом, согласно которому ничто не должно быть столь дорогим, как индивидуальные услуги, и ничто не должно быть столь благодарным, как человеческий труд. Также верно, что всегда присутствовало ощущение, что различия между двумя континентами были больше, чем национальные различия в самой Европе, даже если реальные цифры этого не подтверждали. Тем не менее в какой-то момент (возможно, после того как Америка вышла из своей длительной изоляции и вновь стала одним из главных предметов внимания Европы после Первой мировой войны) это отличие между Европой и Америкой изменило свое значение и из количественного превратилось в качественное. Теперь это был вопрос не о лучших, а о совершенно иных условиях, что делало понимание практически невозможным. Как невидимая, но очень реальная китайская стена, богатство Соединенных Штатов отделяет их от всех остальных стран планеты, как оно отделяет американского туриста от обитателей посещаемых им стран.

Мы все знаем из личного опыта, что дружба подразумевает равенство. Хотя дружба может выравнивать существующие природные или экономические неравенства, есть предел, далее которого такое выравнивание абсолютно невозможно. По словам Аристотеля, не может