Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

руководствоваться моделью предварительного понимания: они приравнивают тоталитарное господство к тирании или однопартийной диктатуре, иногда вообще уходят от объяснения всего феномена, сводя его к историческим, социальным или психологическим причинам, значимым только для одной страны, Германии или России. Очевидно, что такие методы не продвигают вперед попытки понять, потому что они погружают все, что незнакомо и должно быть понято, в сумбур привычностей и правдоподобностей[232]. Как однажды заметил Ницше, «развитие науки… превращает „известное“ в неизвестное, а стремится она как раз к обратному и исходит из инстинкта сведения неизвестного к известному» (Воля к власти, № 608).

Но не стала ли задача понимания безнадежной, если верно, что мы сталкиваемся с чем-то разрушающим наши мыслительные категории и стандарты суждения? Как измерить длину, не имея мерила, как посчитать вещи без понятия числа? Быть может, нелепо даже думать о том, что вообще может случиться что-то, чего наши категории не дают возможности понять. Может быть, нам стоит примириться и с предварительным пониманием, которое сразу же выстраивает новое в один ряд со старым, и с научным подходом, который следует ему и методично выводит беспрецедентное из прецедентов, даже несмотря на то, что можно продемонстрировать, что такое описание новых явлений противоречит действительности. Разве понимание не является столь тесно связанным и взаимосвязанным с суждением, что необходимо описывать их как подведение к определенной категории (чего-то частного под общее правило), что, согласно Канту, является самим определением суждения, чье отсутствие он столь великолепно определяет как «глупость», как «непоправимый недостаток»?

Эти вопросы еще более уместны, потому что они не сводятся к нашим затруднениям в понимании тоталитаризма. Парадокс современной ситуации, как представляется, в том, что наша потребность выйти за рамки и предварительного понимания, и строго научного подхода возникает из-за того, что мы утратили наши орудия понимания. К поиску смысла нас побуждает наша неспособность породить смысл, но из-за нее этот поиск также терпит неудачу. Кантовское определение глупости никоим образом не является неуместным. С начала этого столетия рост бессмысленности сопровождался утратой здравого смысла. Во многих отношениях это кажется просто разрастанием глупости. Мы не знаем ни одной существовавшей до нас цивилизации, в которой люди были бы достаточно доверчивы, чтобы формировать свои покупательские привычки в соответствии с максимой о том, что «самовосхваление есть лучшая рекомендация», исходным допущением всякой рекламы. Столь же маловероятно, что в любом веке до нашего можно было убедить принимать всерьез лечение, о котором говорят, что оно поможет, только если пациенты заплатят много денег тому, кто его осуществляет – если только, конечно, не существует первобытного общества, в котором сама передача денег обладает магической силой.

То, что произошло с маленькими разумными правилами собственной выгоды, в гораздо большем масштабе случилось со всеми сферами обычной жизни, которые, поскольку они обычны, нуждаются в регулировании обычаями. Тоталитарные явления, которые больше не могут быть поняты в категориях здравого смысла и которые бросают вызов всем правилам «нормального», то есть преимущественно утилитарного суждения, являются всего лишь наиболее впечатляющими примерами краха нашей обычной унаследованной мудрости. С точки зрения здравого смысла мы не нуждались в подъеме тоталитаризма для того, чтобы продемонстрировать нам, что мы живем в перевернутом вверх дном мире, в мире, где мы не можем найти путь, подчиняясь правилам того, что когда-то было здравым смыслом. В этой ситуации глупость в кантовском смысле стала недостатком каждого, и поэтому не может более считаться «непоправимой». Глупость стала столь же обычной, как ранее был здравый смысл; и это не означает, что это симптом массового общества или что «умные» люди свободны от нее. Единственная разница заключается в том, что глупость остается блаженно невнятной среди не принадлежащих к интеллектуалам и становится невыносимо неприятной среди «умных» людей. Можно даже сказать, что в интеллигентских кругах чем более умным оказывается индивид, тем более раздражает та глупость, которая объединяет его со всеми.

Кажется исторической справедливостью, что Поль Валери, самый светлый ум среди французов, классических людей bon sens[233], был первым, кто заметил банкротство здравого смысла в современном мире, где наиболее общепринятые идеи «атакуются, опровергаются, застаются врасплох и уничтожаются фактами» и где поэтому мы видим «что-то вроде несостоятельности воображения и банкротства понимания» (Взгляд на современный мир). Намного более удивительно, что уже в XVIII в. Монтескье был убежден, что только обычаи, которые, будучи нравами, вполне буквально составляют нравственность каждой цивилизации, предотвращают грандиозный нравственный и духовный крах западной цивилизации. Его, несомненно, нельзя считать одним из предсказателей беды, но с его холодным и трезвым мужеством вряд ли может сравняться кто-либо из знаменитых исторических пессимистов девятнадцатого века.

Жизнь народов, согласно Монтескье, управляется законами и обычаями. Они отличаются тем, что «законы определяют преимущественно действия гражданина, а нравы – действия человека» (О духе законов, книга XIX, гл. 16). Законами создается сфера публичной политической жизни, а обычаями – сфера общества. Падение наций начинается с подрыва законности, когда правящие власти злоупотребляют законами или авторитетность их источника становится сомнительной и спорной. В обоих случаях законы более не считаются юридически действительными. В результате нация, вместе с верой в свои собственные законы, теряет способность к ответственному политическому действию; люди перестают быть гражданами в полном смысле этого слова. Что по-прежнему остается (и, между прочим, объясняет частую долговечность политических образований, источники жизненной энергии которых иссякли), так это обычаи и традиции общества. Пока они не нарушаются, люди как частные лица продолжают вести себя в соответствии с определенными нравственными образцами. Но эта мораль утратила свое основание. Лишь в течение ограниченного времени можно надеяться, что традиция будет предотвращать худшее. Любой инцидент может разрушить обычаи и мораль, которые более не имеют оснований в законности; любое случайное обстоятельство будет угрожать обществу, более не имеющему опоры в виде граждан.

Для своего времени и его ближайших перспектив Монтескье сказал следующее: «Большая часть народа Европы еще управляется обычаями. Но если вследствие долгого злоупотребления властью или крупной победы деспотизм утвердится там в каком-нибудь пункте, то никакие нравы и климаты не устоят перед ним и природа человека, по крайней мере на некоторое время, будет претерпевать такие же оскорбления в этой прекрасной части света, как и в трех прочих» (О духе законов, Книга VIII, гл. 8). В этом отрывке Монтескье обрисовывает политические опасности, угрожающие политическому образованию, скрепляемому лишь обычаями и традициями, то есть всего лишь обязывающей силой морали. Опасности могут возникнуть изнутри, в виде злоупотребления властью, или извне, в виде агрессии. Он не мог предвидеть тот фактор, который в конечном счете вызвал крушение обычаев в начале XIX в. Он