Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

к понятиям уголовного права о преследовании и убийстве привела к тому, что, с одной стороны, сама чудовищность преступлений сделала любое мыслимое наказание смехотворным, а с другой стороны, никакое наказание не могло даже быть признано «правовым», поскольку это предполагало, вместе с повиновением заповеди «не убий», возможный ряд мотивов, качеств, которые заставляют людей становиться убийцами и делают их убийцами и которые совершенно очевидным образом абсолютно отсутствовали у обвиняемых.

Понимание, хотя от него нельзя ожидать результатов, особенно полезных или вдохновляющих в борьбе с тоталитаризмом, должно сопровождать эту борьбу, чтобы она была чем-то большим, нежели просто борьбой за выживание. Поскольку тоталитарные движения возникли в нетоталитарном мире (кристаллизуя элементы, находимые в этом мире, так как тоталитарные власти не свалились с луны), процесс понимания явным образом и, возможно, преимущественным образом, является процессом самопонимания. Ибо, хотя мы только знаем, но пока еще не понимаем, против чего мы воюем, мы еще меньше знаем, за что мы воюем. И смирения, столь характерного для Европы в течение последней войны и так точно сформулированного английским поэтом, сказавшим что «мы, жившие благородными мечтами/защищаем плохое против худшего»[227], будет более недостаточно. В этом смысле деятельность понимания необходима; хотя она никогда не может прямо вдохновить борьбу или задать какие-то цели, она одна может сделать борьбу осмысленной и подготовить новую изобретательность человеческого ума и сердца, которая, возможно, свободно развернется только после победы в битве[228].

Знание и понимание – не одно и то же, но они взаимосвязаны. Понимание основано на знании, и знание не может идти вперед без предварительного, несформулированного понимания. Предварительное понимание обличает тоталитаризм как тиранию и установило, что борьба против него – это борьба за свободу. Верно, что тот, кто не может мобилизоваться на борьбу на этих основаниях, вероятно, вообще не мобилизуется. Но многие другие формы государственного устройства также отрицали свободу, хотя и никогда столь радикально, как тоталитарные режимы, поэтому такое отрицание не является главным ключом к пониманию тоталитаризма. Однако предварительное понимание, независимо от того, каким рудиментарным и даже не имеющим отношения к делу оно может в итоге оказаться, несомненно, будет предотвращать присоединение людей к тоталитарным движениям лучше, чем самая надежная информация, самый проницательный политический анализ или самое всеобъемлющее накопленное знание[229].

Понимание предшествует знанию и следует за ним. Предварительное понимание, являющееся основой всего знания, и подлинное понимание, которое его превосходит, имеют следующую общую черту: они делают знание осмысленным. Историческое описание и политический анализ[230] никогда не смогут доказать, что есть такая вещь, как природа или сущность тоталитарной власти, просто потому, что у монархической, республиканской, тиранической или деспотической власти есть какая-то природа. Эта конкретная природа принимается без доказательств предварительным пониманием, на котором основываются науки, и это предварительное понимание пронизывает как нечто само собой разумеющееся, a не критически воспринимаемое, всю их терминологию и словарный запас. Подлинное понимание всегда возвращается к суждениям и предрассудкам, предшествовавшим строго научному исследованию и направлявшим его. Науки могут только высветить, но никогда ни доказать, ни опровергнуть то некритическое предварительное понимание, с которого они начинают. Если ученый, введенный в заблуждение самим своим исследовательским трудом, начинает выступать в качестве эксперта в политике и презирать популярное понимание, с которого он начал, он немедленно теряет Ариаднину нить здравого смысла, которая единственная может надежно вести его через лабиринт полученных им самим результатов. Если, с другой стороны, ученый хочет превзойти свое собственное знание, – а другого пути сделать знание осмысленным, кроме как превзойти его, нет, – он должен снова стать скромным и внимательно прислушиваться к популярному языку, в котором словами, такими как «тоталитаризм» на повседневной основе пользуются как политическими клише и злоупотребляют как модными словечками для того, чтобы восстановить контакт между знанием и пониманием.

Популярному употреблению слова «тоталитаризм» в целях обличения некоторого высшего политического зла немногим более пяти лет. До конца Второй мировой войны и даже в первые послевоенные годы таким модным словечком был «империализм». Как таковое, это понятие обычно использовалось для обозначения агрессии во внешней политике; это отождествление было настолько полным, что два данных термина были легко взаимозаменяемы. Подобным образом тоталитаризм сегодня используется для обозначения жажды власти, воли к господству, террора и так называемой монолитной государственной структуры. Эта перемена заслуживает внимания. Империализм еще долго оставался распространенным модным словечком после подъема большевизма, фашизма и нацизма; люди явно еще не успевали за событиями или не верили, что эти новые движения будут доминировать в течение всего исторического периода. Даже не война с тоталитарной державой, но только реальное падение империализма (признанное после ликвидации Британской империи и приема Индии в Британское Содружество) ознаменовало тот момент, когда новый феномен, тоталитаризм, занял место империализма в качестве главного политического вопроса нашей эры.

Но, хотя популярный язык таким образом признает новое событие, принимая новое слово, он неизменно использует такие понятия как синонимы для других, обозначающих старые и знакомые виды зла – агрессию и жажду завоеваний в случае империализма, террор и жажду власти в случае тоталитаризма. Выбор нового слова показывает, что произошло нечто новое и имеющее решающее значение, в то время как его последующее использование, отождествление нового и специфического явления с чем-то знакомым и довольно общим, показывает неготовность признать, что вообще случилось нечто неординарное. Как будто бы с первым шагом, находя новое имя для новой силы, которая будет определять наши политические судьбы, мы ориентируемся на новые и специфические условия, тогда как со вторым шагом (и, так сказать, по зрелом размышлении) мы сожалеем о нашей смелости и утешаем себя тем, что не будет ничего худшего или менее знакомого, чем общая человеческая греховность.

Популярный язык, выражая предварительное понимание, начинает тем самым процесс подлинного понимания[231]. Его открытие всегда должно оставаться содержанием подлинного понимания, чтобы оно не потерялось в облаках чистой спекуляции – такая опасность всегда присутствует. Именно обычное некритическое понимание, свойственное части людей, более чем что-то иное стимулировало целое поколение историков, экономистов и политологов посвящать все свои усилия изучению причин и последствий империализма и в то же самое время ложно представлять его в качестве «строительства империй» ассирийского, египетского или римского образца и ошибочно понимать его подспудные мотивы как «жажду завоеваний», описывая Сесиля Родса как второго Наполеона, а Наполеона как второго Юлия Цезаря. Тоталитаризм, аналогичным образом, стал сегодняшней темой исследований только после того, как предварительное понимание признало его главным вопросом и наиболее значительной опасностью нашего времени. Опять же, нынешние интерпретации даже на высочайшем научном уровне позволяют себе