Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

Утром, в предрассветной мгле, разведчики нашей части тов. Сергеев, Коваленко и Коробейников увидели на нейтральной полосе шедшего по дамбе, построенной на берегу Вислы, щупленького мальчика и привели его в часть. С тех пор Павка Юхнин стал сыном 209-го минометного полка. Он был любимцем всех солдат и офицеров и воевал с врагом наравне со взрослыми. Совместно с нами он освобождал братские народы Польши, форсировал Одер, громил врага на его собственной территории, освобождал народы Чехословакии. Он ходил в разведку с разведчиками, дежурил у радиостанции, на передовой линии исполнял обязанности телефониста. Однажды в жестоком бою при форсировании реки Одер осколками снарядов и пулями часто перебивалась телефонная линия. На линию был послан один телефонист, но сразу же был убит, другой телефонист был ранен, не дойдя до линии разрыва. И на линию был послан Павка Юхнин. Он ползком полз и казался малозаметным комочком земли на поле боя, нашел место разрыва, исправил линию, и снова работала связь, и снова мы громили врага с еще большей силой и ненавистью.

За проявленное мужество на фронте по освобождению народов Европы Павка, двенадцатилетний русский мальчик, был награжден боевыми медалями и имел ряд благодарностей.

После войны Павка был направлен в одно из суворовских училищ. Я надеюсь, что и теперь он отдает все свои силы и знания для нашей любимой Отчизны.

Я сейчас, в канун праздника 20-летия победы над фашистской Германией, вспоминаю о поступках, по сути героических, русского мальчика, который за отцом пошел на фронт только затем, чтобы вместе со взрослыми уничтожить гитлеровскую чуму, чтобы народы не знали больше таких чудовищных преступлений, которые нес человечеству гитлеризм. Поэтому нельзя простить гитлеровским палачам их преступлений ни в 1965, ни в 1970 годах. Их нужно преследовать везде и повсюду, так как народы будут столетиями помнить о бесчеловечных преступлениях гитлеровских банд и сплачивать свои силы на сохранение мира во всем мире.

3 мая 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 48. Л. 43–44об.

Мельник Г. П., пгт. Погребище, Винницкая обл.

№ 187. Детские слезы над Берлином

Это было в апреле 1945 года, когда наш истребительный авиационный полк, действуя на берлинском направлении, в составе 1-го Белорусского фронта продвигался вперед на запад, на Берлин. Мне было приказано отправиться во главе передовой команды в район деревни Бернойхен, где уже был подготовлен полевой аэродром, а вернее, взлетно-посадочная площадка для нашего полка.

Истребителей, перелетавших со старого на новое место базирования, надо было встретить, создать условия для благополучной посадки на новом поле и принять самолеты. Передовая колонна обязана была и подготовить размещение личного состава.

Когда мы вместе с начальником связи полка А. А. Барковским зашли в деревню Бернойхен, которая расположена вдоль шоссе, идущего на Потсдам, к нам подошел небольшого роста, юркий старичок лет семидесяти, в белом полотняном костюме, и на ломанном русском языке объяснил, что все дома здесь временно заняты проезжими немецкими беженцами, а он является их уполномоченным для переговоров с нами. Узнав от нас, что мы будем часть домов занимать для размещения личного состава, старичок добавил, что ночлег в этой деревне – это для них всего-навсего своеобразный привал в пути и через пару часов вся эта масса уйдет дальше в своем направлении. Он повернулся было уходить, но наше любопытство заставило его задержаться. Мы спросили, откуда он знает русский язык, и он нам ответил, что еще в первую мировую войну, в 1915 г., он попал в плен к русским и там научился. Ушел «парламентер», и больше мы его не видели.

Через два часа мы вернулись с аэродрома и застали деревню пустой – беженцы уехали. С минуты на минуту мы ждали прилета наших самолетов и были обеспокоены тем, что место для размещения летчиков еще не готово. Стали осматривать дома в этой деревне. После отъезда беженцев домики были пусты – ни людей, ни мебели. В одном таком пустом доме мы увидели девочку лет пяти-шести. Она стояла у окна и, увидев нас, страшно испугалась, держалась обеими руками за подоконник и смотрела в окно. Мы подошли к ней, но она еще больше испугалась. Стала громко плакать и в нервном трепете сквозь слезы произносила слова: «Комрад, комрад», как бы прося пощады. Она была похожа на ту попавшуюся в сети беззащитную маленькую птичку, которая в страхе и отчаянии, стараясь спастись, бьется всем телом и трепещет в момент, когда к силку приближается рука птицелова.

Видя перед собой нас, советских воинов, которыми фашисты так стращали детей, одинокая, покинутая и запуганная малютка считала, что жить осталось ей считаные минуты. Вскоре сюда подошел еще один офицер – старший лейтенант Беличенко, знавший немецкий язык. Девочка все продолжала рыдать и жалобно произносить слова: «Комрад, комрад». Нам стало ее очень жаль, и мы, как могли, старались успокоить. Фашисты, отступая под нашими ударами, распространяли клеветнические слухи о том, что советские войска убивают мирное население, не щадя и детей. Нас волновал вопрос: кто и почему мог оставить одного ребенка в пустом доме, где не было даже и табуретки, чтобы присесть. У каждого из нас в мыслях было: где же мать? Где родители? Как это жестоко! С помощью нашего «переводчика» начался разговор. Выяснилось, что здесь ее бросила родная тетка и сама тетка уехала вместе с беженцами, которые только одну ночь ночевали здесь, в этом населенном пункте. Узнали, что зовут ее Тереза. Девочка сказала, что мама ее в Берлине. Причину отрыва от матери нам узнать не удалось, да мы и не настаивали. Но удивительно и (странно) непонятно, почему родная тетка не захотела взять племянницу с собой. Обычно детей за провинности наказывают. Так неужели это была мера наказания в такую минуту жизни? Разве в припадке безумия была допущена жестокость – разлука, и, может быть, навеки с маленькой крошкой. Почему родная тетка не подумала о том, где же одинокую, беспомощную малютку застигнет первая же после разлуки темная и, может быть, ненастная ночь. Она была одета только в платьице и больше ничего. А может быть, холод и мрак ночи вместо тепла и материнской ласки. А может быть, в углу этой хаты с наступлением темноты заплаканная и голодная уснет. Утром проснется, увидит яркие краски дня и с детской наивностью и простодушием будет звать к себе маму или тетю, но их