Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

на все усилия, мои мальчики слегли от острого недоедания. Каждый раз, когда я приходила с работы, они тоненькими голосками спрашивали: «Мама, а ты хлебца принесла?» – и протягивали ко мне исхудавшие ручонки. Если у меня ничего не было, я говорила, что завтра принесу, а сама, еле сдерживая рыдания, убегала в коридор. Сослуживцы, зная мое положение, советовали поместить мальчиков в стационар для истощенных детей: там, говорят, сносно кормили. Я решила сначала посмотреть, что это за учреждение. В сетку-авоську я положила завернутые в газету заграничные чулки, довоенный подарок брата-моряка, надеялась выменять их на что-нибудь съестное. По дороге я слышала привычный вой сирены, прерывистое гудение немецких стервятников, отдаленные взрывы. Нередко мне попадались лежащие в снегу трупы ленинградцев. Я старалась на них не смотреть, заставляла себя думать о постороннем, вспоминая о предвоенных годах.

Я – учитель и воспитатель пятого класса. Вот перед моим мысленным взором поплыли лица милых ребят: вихрастого, недисциплинированного Вовы Харитонова; сосредоточенного, умного, подтянутого Юры Голубенского; разбросанной, темпераментной Веры Крыловой; скромной, застенчивой Вали Николаевой; талантливого, хорошо рисующего, музыкально одаренного Славика Попова; задиристого, шутливого Шурика Завозина…

Где-то они теперь? Что с ними? И опять мрачная действительность врывается в воспоминания: Шурик Завозин умер от дистрофии…

Снова я перебираю в памяти своих учеников. Так легче. Попов Славик – одаренный мальчик. Конечно, культурная семья воспитала в нем эстетическое чувство. Отец Славика – художник. Мать, Клавдия Ивановна, – начитанная красивая полная женщина с величавой походкой. У Славы выразительное тонкое лицо, нежный румянец, большие лучистые глаза, на голове каскад каштановых кудрей, фигурка тоненькая, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка. К нему все относились как-то по-особенному, бережно: и учителя, и ученики, и служащие школы…

Но вот и занесенный снегом стационар. К двери ведет узенькая тропинка. Наступают сумерки, в приемном покое горит желтоватым пламенем «коптилка». Из-за двери, ведущей в коридор, раздается болезненный детский плач. Дверь раскрывается, и я вижу, как в закопченной палате по немытому полу ползают два ребенка. Они плачут. Посреди комнаты топится печка-буржуйка. Женщина в несвежем белом халате сердито захлопнула дверь. Всхлипывания оборвались. Как это не похоже на представление о больнице! Но что делать? Блокада. В приемном покое голый стол и две ничем не прикрытые, когда-то белые койки. На одной из них лежит лицом к окну обовшивевший, в лохмотьях ребенок с испитым лицом, на второй кто-то сидит, отвернувшись от света.

Пораженная тем, что увидела, я все-таки хочу поговорить с медсестрой, которая у стола беседовала с какой-то закутанной женщиной с измученным лицом. И вдруг сидящий [человек] хватает радостно сетку и вопросительно кричит: «Хлеб?!» – «Нет, – ответила я. – Это чулки». Я смотрю и поражаюсь странной прозрачности лица, темным кругам под глазами под безумными глазами спрашивающего. Что-то знакомое почудилось мне в этом лице. Где, когда я его видела? И видела ли? Может быть, только кажется?

Озадаченная, я стояла и задумчиво смотрела в это знакомое и в то же время незнакомое лицо. «Зинаида Николаевна?! – произнес вдруг дребезжащий голосок. – Вы моя первая любовница!»

Наконец я узнала. Да, да! Это был Славик Попов, вернее, то, что от него осталось. От стола стремительно отошла изможденная женщина, за ней медсестра, которая спросила меня: «Вы кто такая?» – «Я учительница!» – «Поразительно, – произнесла она, – мальчик узнал вас! Вот уже три дня, как он никого не узнает, даже свою мать]».

Подошедшая женщина (это была мать мальчика) обняла меня и, заплакав, сказала: «Мой муж умер, Славик сошел с ума от голода…»

«Куда же его?» – прошептала я, указывая кивком головы на мальчика. «В психиатрическую, ждем машину». А Славик, стиснув с головы зимнюю шапку, похлопывая своей желтой ручкой по голове, коротко и неровно остриженной, радостно говорил: «Смотрите, смотрите: здесь ничего не осталось». А потом опять как-то странно безразлично посмотрел на меня. Через некоторое время он стал старчески кивать головой. Его глаза, уже ничего не выражающие, скользили по окружающим предметам. Они опять остановились на газетном свертке в моей сетке и снова стали осмысленными. Славик опять схватил своими тонкими руками сверток и с радостным испугом закричал: «Это хлеб, да?!» – «Нет, Славик», – ответила я и, не сдержавшись, горько заплакала, сев рядом с ним. Мальчик вдруг стал меня гладить по рукам, уговаривать тоном взрослого человека: «А плакать не надо! Зачем плакать?» Порывисто обняв Славика, пожав на ходу руку его матери, я быстро выбежала из помещения, решив оставить своих мальчиков дома. Позже я узнала, что Славик умер в психиатрической больнице…

Много лет прошло, а я до сих пор не могу без слез вспомнить эту встречу. Сколько будущих замечательных ученых, инженеров, художников, композиторов, писателей, артистов, учителей, врачей, агрономов и простых честных тружеников унесла эта ужасная война!

Этого забыть нельзя!

Во имя счастья наших детей, внуков, правнуков, нашего будущего нельзя допускать новой войны!

22 июня 1961 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 25. Л. 103–108

Игумнова З. Н., г. Ленинград

№ 179. И стал Васютка сыном полка…

Стоял жаркий августовский день. Желтые, как расплавленный металл, поля подсолнечника казались бескрайними и словно горели под палящим солнцем. Была в разгаре колхозная страда. В пшеничных тучных хлебах плыли комбайны. К степным станам тянулись повозки, доверху нагруженные свежим зерном.

Большую помощь в этом году в уборке урожая колхозникам оказывали воинские части, расквартированные по окрестным прифронтовым деревням. Часть наша продвигалась к Сталинграду, где день и ночь шли жестокие бои, полыхали пожары.

В этот день я шел по пыльной дороге, убегающей змейкой в желтые поля подсолнечника. Миновав у села Слепцовки небольшой мост через быстрый ручей, я заметил идущего впереди меня белоголового мальчика лет шести. Босиком, в серой рубашке, он то пропадал за поворотом дороги в посевах, то снова показывался среди желтых шапок подсолнечника. Мальчик шел, не оглядываясь. Ускорив шаг, я догнал его. На лице ребенка не было и тени удивления.

– Куда идешь, мальчик? – спросил я.

– К маме, – ответил он.

– А где твоя мама?

– Там, в поле, – указал он ручонкой. – Она убирает хлеб. Вон там, далеко, далеко. – он еще раз показал в ту сторону, где у больших ометов белели рубашки солдат и разноцветные кофточки слепцовских колхозниц.

– А если ты заблудишься? – снова спросил я.

– Нет, я привык далеко ходить. И дорогу знаю. Я с мамкой не раз ходил.

– А если тебя мамка бранить будет за то, что без разрешения ходишь?

Мальчик ничего не ответил. Он только посапывал носом и рукавом рубашки вытирал вспотевший лоб.

– Ну что ж с