Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

фото, которое он прислал с фронта в форме ефрейтора. На обороте интересная надпись: «Слушайте, слушайте привет с фронта, мы далеко, но мы с вами. Ждите нас, только очень ждите!!!» и т. д. Правда, это фото за 20 лет уже пожелтело и помято от времени. Наш рабочий коллектив очень восхищен тем, что Еремин Евгений в возрасте 12 лет смело защищал нашу Родину от немецко-фашистских захватчиков, проявлял смелость и мужество. Все подробности мог бы рассказать он сам.

В настоящее время Еремин Евгений Владимирович проживает в г. Москве, ул. Марии Ульяновой, д. 27, кв. 32. Имеет семью и двоих детей и работает в Новых Черемушках.

13 апреля 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 53. Л. 54–55об.

По поручению коллектива Неделяева Е. П., г. Москва

№ 191. Донецкий мальчик Борис

Приближается день двадцатой годовщины победы над фашистской Германией. Для большинства населения СССР это не просто дата и не просто праздник. Собственно, если это и праздник, то особый. Полный гнева и скорби еще и сегодня, хотя прошло с тех пор двадцать лет. И лишь для некоторых людей, не знавших, что такое война и почем фунт лиха, но преуспевающих, сейчас это просто праздник, такой же, как и все, торжественный и возвышенный.

Очень много и тогда, и особенно в последние годы названо бессмертных героев, отдавших свою жизнь ради Победы, которую мы будем праздновать двадцатый раз. Но были и такие имена, которые остались безвестны, а подвиг их живет лишь в памяти немногих людей. О мальчике десяти-одиннадцати лет, фамилию которого мы не узнали, а имя которого потом уже мне назвали – Борис, хочется рассказать.

Южная оконечность Донбасса, от Кривой Косы до города Жданова и до Белосарайской Косы; бугристые или песчаные берега; степь, почти не знающая даже небольших речек; суслики да орлы; безлесье; украинские села, греческие села; немецкие колонии; местность, мало подходящая для партизанской войны. В Жданове нашлись предатели и подлецы. Только за полтора года фашистской оккупации было расстреляно в противотанковом рву у совхоза имени Максима Горького около тридцати тысяч человек. Страшнейший террор, [кровожадные], зубатовские приемы выявления антифашистов – создание «партизанских» отрядов по заданию гестапо, а в городе на предприятиях система немецких доверенных, разветвленный институт внутригражданского шпионажа; провалы на Кривой Косе и в Красноармейске; провалы на Азовстали, и в порту, и на заводе Ильича сделали подполье очень тяжелым. И было непонятно: откуда все же таки шло сопротивление.

В Ейске, за семьдесят километров через море, были наши. И каждый день – ни свет, ни сумерки, в самый закат солнца далеко из моря шел гул самолетов. Шевелились фрицы. Поворачивали на звук раструбы звукоулавливателей, хотя люди обычными ушами слышали его раньше и не хуже. В сумерках, когда для прожекторов очень светло, а без прожектора плохо видно, на высоте около полутора-двух тысяч метров над самым берегом гавани Лейтенанта Шмидта вдруг звук гас и прекращался. Если зажегся вдруг луч прожектора – ударит сверху трасса пуль, и луч сейчас же гаснул. Потом, уже в темноте, над вокзалом или аэродромом возникал «фонарь» – осветительный снаряд. Медленно раскачиваясь, он едва-едва снижался, плыл, освещал город. Качались огромные тени домов, деревьев на безлюдных улицах. И сразу же по этому «фонарю» открывался очень эффектный, как зрелище, шквальный огонь зенитной [обороны] города. К нему тянулись со всех сторон конусом – зеленые, синие, красные трассы. Концерт, вернее увертюра к нему, продолжался несколько минут. И вдруг совсем в другом месте, в порту или на заводе Ильича, красными, темноватыми сполохами рвались авиабомбы. Но и не это было главным. Каждый раз в течение двух недель середины лета сорок третьего года за [Сартаной], за заводским поселком, летели с земли в небо зеленые ракеты, точно обозначая немецкие склады авиабомб, разбросанные в окрестностях. А еще через несколько минут эти [огнесклады] рвались шумно и радостно.

Кто же был тот герой, которого несколько недель искало немецкое командование, гестапо и СД, полиция и ее присяжные. О нем, этом мальчике, имя которого уже потом, после освобождения Донбасса, мне назвали – Борис, впервые без имени и фамилии мне рассказала Тоня Чередниченко, комсомолка, человек, безусловно, наш, советский, и к тому же очень молодая. Рассказала она со слов своего знакомого, не то знавшегося с полицаями, не то просто служившего в полиции. Фамилии и имена, [исключая] предателей и провокаторов, в то время честные люди избегали называть вслух. Тоня рассказала, что за Сартаной в посадках возле огородов полицаи прочесывали местность и в небольшом [колодце], где-то в балочке, обнаружили мальчика лет десяти – одиннадцати, очень бедно и плохо одетого, обросшего шевелюрой, бледного и истощенного. У него спросили, кто он. Сказал, что из Сталино, что умерла, мол, мать, и здесь где-то живет его тетка, и что он идет к ней. Тогда спросили, а почему он здесь и на огородах и почему в [колодце]. Он сказал, что дяденька, незнакомый ему, вчера накормил его и поручил постеречь огород, за что обещали разузнать, где ему искать тетку, да еще и накормить. Может быть, полицаи и поверили бы его нескладному рассказу, если бы одни из них не обнаружил в колодце под сеном противогазную сумку с сухарями, клад, который пошел по рукам. И пока разбирали сухари, мальчик рванулся и побежал. Этого, может быть, и не следовало делать. Это насторожило. И где-то под сухарями в сумке, там, в колодце, под сеном нашли-таки ракетницу и ракеты. А пойманный и приведенный к […] Борис держался грозно. Одного полицая он так укусил за руку, что тот бросил его, и вновь он побежал. Его вернули и уже не расспрашивали, били взрослые боем, куда и как попало, пудовыми кулачищами. На побоище это прибежал старший, сообразивший, что мальчишку надо брать живьем. Но прибежал поздно, к финалу. Боря хрипел. Его облили водой и спросили: «Кто ты, кто послал тебя?» Он говорил: «Не ваше дело». Тогда его спросили: «Ты пускал ракеты?» Он ответил: «Да, я стрелял». И этого ему не следовало говорить, так как ракетница могла быть и не его. Тогда его спросили, давно ли он здесь. И он ответил: «Не первый раз, а давно. И штук десять складов – это моя работа, мой подвиг». Кто-то из полицаев не стерпел и влепил ему кулачищем в ухо. Пошла кровь, а от крови дикие звереют. Известны лишь его последние слова: «Не возьми меня сейчас, я бы еще один склад сжег,