Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

когда привезут материал. Девочки поеживались от холода и мокрого снега, который не спеша ложился на огромные серые шапки, на золотистые, русые, светлые локоны, выбивавшиеся из-под этих шапок, на покатые плечи, покрытые черными телогрейками. Мальчики рассказывали новые анекдоты с «картинками» про Гитлера и Муссолини. Некоторые украдкой, в кулачок, курили.

Наконец пришел мастер и принес накладную. Мы должны были сами получить материал и привезти его на тачках. Трехметровые стальные листы съезжали с тачек и падали, звонко ухая. Но самым трудным все-таки было поднять с земли такой стальной лист, вставить его в зев механических ножниц и экономно, строго по разметке отрезать заготовку. И при этом не отхватить пальцев рук. Работать на ножницы мы поставили старшего среди нас – Колю Чумака. Ему на днях исполнилось шестнадцать. И, кроме того, он обладал еще одним хорошим качеством – был до крайности невозмутимым.

Отрезаны первые две заготовки. Бросили их в горн, разогрели до белого цвета и переборщили – край одной заготовки загорелся, с треском разбрызгивая вспыхивающие искры.

– Ах, какая досада!

А мокрый снег все падал и падал лениво. Но ребята теперь не замечали ни снега, ни серых хмарых туч, которые уныло ползли над головой, ни времени. Всех захватила работа, все стремились в срок выполнить боевое, фронтовое задание. И хотя мы не ковали броню для танков, не вытачивали снарядов для легендарных «катюш», а лишь мастерили немудреные саперные лопатки, нам все же казалось, что сейчас главным, самым главным для фронта, для успешного наступления наших войск являются именно эти простые лопатки, сработанные нашими руками.

И вдруг Толька Бутов, с яростью швырнув заготовку, крикнул:

– Ну ее к дьяволу! – Горячее железо, упав в грязь, взвизгнуло и угрожающе зашипело; бледно-белый снег, лежавший рядом, быстро стал темнеть. – Подумаешь, лопата. Нужна она там, на фронте. Танк на тебя попрет – ты и лапки кверху.

Бутов был невысокого роста, полный, розовощекий мальчишка, с крупными голубыми глазами и красивым ртом. Он жил в городе с родителями, а не в общежитии, как большинство ребят из нашей группы. Он не слышал страшного воя сирен, как слышали многие из нас, эвакуированных; он не сжимался от страха при виде пикирующих бомбардировщиков с черными крестами на крыльях; он не видел подожженных фашистами эшелонов, убитых и искалеченных младенцев, стариков и матерей, как видели мы. И наверно, потому он так закончил:

– Хватит с нас. Пусть сами вкалывают, – и качнул головой в сторону, куда ушел мастер.

– Эти лопаты очень нужны нашим бойцам, – сказала Тая Харьковская.

– Хм, нужны, – усмехнулся Бутов, – чтобы рыть себе могилы.

Сказать такие слова!..

К Буту направился Николай Чумак, его друг, тоже из местных.

– Что ты, Бут, сказал?! – и, размахнувшись, ударил Тольку в лицо. Девчонки завизжали. Кто-то еще наскочил на него…

Через минуту Бутов торопливо удалялся от нас в сторону заводских ворот.

3. Володя Курбатов – из детского дома.

Познакомился я с ним в комнате общежития, куда привел меня, только что принятого в ремесленное училище, комендант, чтобы показать мне мою кровать. Курбатов лежал на койке у окна и негромко стонал.

– Что с тобой? – спросил я после минуты неловкого молчания.

Курбатов поднял лобастую голову, посмотрел на меня добрыми карими глазами и дружелюбно улыбнулся. Затем оголил левую ногу. Она распухла, наискось голени шел неширокий, гноящий шрам.

– К врачу надо! – воскликнул я.

Он опять улыбнулся, но теперь кисло, видимо, на мои наивные слова и сказал:

– Нельзя.

– Почему?

Курбатов некоторое время колебался, рассказывать или нет историю, которая привела к столь печальному концу. Потом, видимо, решив, что я сохраню его тайну, или по доброте своей душевной, рассказал:

– Позавчера мы впятером пошли на виноградники. Нас застали. Бежали к реке, к Водаму. Вижу, настигают. Бросился вправо, по косогору. Там дувал был, забор, значит. – Он опять улыбнулся. – Решил отвлечь от ребят. Немного не рассчитал и повис надувале. Колючая проволока, бестия, поймала меня… Ты только никому не говори! – предупредил он меня, нахмурив брови. Потом добавил: – И ребятам тоже… Володькой меня зовут. Я из детского дома. – и снова дружелюбно, хорошо улыбнулся. – А тебя?

Я назвался. С тех пор мы стали друзьями.

Поход на виноградники был случайным проступком Курбатова. И впоследствии ни он, ни его товарищи не могли объяснить, зачем он решился залезть в чужой сад. Такое не в его характере.

Помню, в зимние, дождливые вечера ребятам не хотелось выходить из теплого общежития и идти по мокрому, грязному поселку в столовую ужинать. Курбатов брал несколько банок, котелков и приносил наши порции. Иной вечер три-четыре раза сходит из общежития в столовую и обратно. Приходит с охапкой горбушек и котелков, наполненных затерухой или вареной свеклой, мокрый, продрогший, но довольный: ребятам добро сделал.

Однажды у новенького ремесленника кто-то на улице снял только что полученные башмаки. Прибежал по грязи босиком, плачет. Володя скинул свои добротные кожаные ботинки и отдал ему:

– Померь, – а сам надел рваные, на деревянной подошве (мы называли их «скороходами»), которые давно валялись у печки, засыпанные углем. Носить «скороходы» ремесленники считали зазорным…

Особенно ярко в памяти сохранилось следующее событие.

Возвращаясь как-то с завода, я и Володя Курбатов увидели на столбе небольшое объявление, написанное крупными буквами на листке серой бумаги. В объявлении говорилось, что в школе поселка открывается вечернее отделение и идет прием в шестые, седьмые и восьмые классы. Сердце защемило. До войны я успел окончить только шесть классов. Но пойти в вечернюю школу по этому объявлению и начать учиться в седьмом классе мне показалось тогда почему-то недосягаемой мечтой. Школа, учителя, классная доска, чернила, тетради, учебники виделись мне в каком-то ином мире, а не в том, где существовали, работали, дежурили по ночам, играли в самодельные карты мы, ремесленники.

Курбатов же деловито сказал:

– Пойдем учиться.

И мы стали ходить в седьмой класс. Многие ребята из РУ тоже пошли учиться. Кто в пятый, кто в шестой или седьмой класс, некоторые даже в девятый.

Прибежишь в школу после работы и занятий в училище, усталый, озябший, порой несытый, сядешь за парту, и в голову с трудом лезут математические формулы, правила грамматики, исторические события и даты. Но преодолеваешь себя, преодолеваешь уже укоренившуюся было привычку пустого, бездумного времяпреповождения.

Помню, тетрадей не было, и писали на старых книгах между строк. Только для выполнения контрольных работ учителя давали по листку настоящей тетрадной бумаги. Она казалась нам ослепительно-белой и очень дорогой. Даже жалко было писать на ней. Иногда в школе не было уроков, и мы возвращались в