Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Их было немного. Объект есть многостороннее целое, поэтому мы всегда, ссылаясь на Маркса, говорили, что каждый объект содержит бесчисленное множество сторон и их нужно выделять постепенно, одну за другой. Далее, мы исходили из уже сложившихся в философии понятий анализа и синтеза, брали это как факт; и в некоторых случаях, между прочим, Зиновьев говорит об анализе и синтезе как о процессах, но подчеркивает абстрактность этой характеристики.

Итак, мы исходили из того, что этот многосторонний объект надо проанализировать, то есть разложить его и выделить отдельные стороны, а потом, в теории, надо эти стороны собрать, сложить в целое. И когда брали эти два изолированных момента — характеризовали объект, с одной стороны, как многосторонний, а с другой стороны, упорядочивали его последовательные модели, о чем я уже говорил выше, и характеризовали их как более абстрактные, менее абстрактные или как абстрактные и конкретные и еще более конкретные, — то единственный путь охарактеризовать сами процессы мысли — это охарактеризовать их через эти переходы от абстрактного образа объекта к более конкретному или обратно — как переходы от многостороннего объекта к абстрактным и еще более абстрактным его моделям. Процесс мысли выступал, с одной стороны, как определенный переход от конкретного многостороннего объекта к его односторонним моделям, с другой стороны, как движение от абстрактной модели к более конкретной модели и еще более конкретной модели; как выяснилось потом, могут быть и переходы от конкретной модели к более абстрактной, сопоставление той и другой. Это, по существу, было характеристикой самих процессов мысли.

Правда, здесь выступала и другая сторона дела, а именно связь между самими процессами. Но чтобы рассказать об этом, я должен подчеркнуть другую мысль: что, таким образом, уже в самом процессе мысли, в самом понятии процесса мысли, появлялось расчленение способа исследования на части, на какие-то определенные куски. Таким образом, здесь впервые на передний план естественным образом выдвигалось понятие, так сказать, частей процесса мысли, или хода исследования, выдвигалось понятие о его составе и исследовании состава.

И здесь, между прочим, обнаружилась очень интересная зависимость, а именно: выяснилось, что между этими процессами, намеченными как части единого способа исследования, существует определенная зависимость. Этот факт выступил прежде всего в отношении процессов сведения и выведения. Дело в том, что, анализируя ходы мысли, Зиновьев столкнулся со следующим фактом, который тоже должен быть оттенен: когда мы имеем сложный многосторонний объект, тогда, чтобы его проанализировать, мы должны иметь какие-то эталоны анализа, поскольку сам по себе объект не разлагается. Причем вопрос об эталоне анализа вставал очень остро, потому что от выбора эталона анализа зависела успешность или неуспешность нашего исследования. Значит, надо было иметь какой-то эталон анализа. Откуда мы его брали? Вот здесь и возник вопрос о генезисе и псевдогенезисе — о методе исследования.

С одной стороны, формулировался тезис о том, что историческое сопоставление является вспомогательным средством в анализе: если органический объект есть объект развивающийся, причем развитие заключается в непрерывном усложнении его структуры, то, взяв этот объект на более ранних ступенях его генезиса, мы сможем получить более простые структуры и отделить усложнение, которое он претерпевает в ходе развития. Это был один тезис, и он вел к идее генетического сопоставления. Было признано, что сравнение разных этапов развития объекта дает, по существу, сложный, многоэлементный эталон анализа.

С другой стороны, не менее очевидным был другой фактор, который был зафиксирован в тезисе К. Маркса «ключ к анатомии обезьяны — анатомия человека»[251]. Отсюда контртезис: что анализ развитого объекта есть ключ к пониманию его истории. И здесь намечалась совсем иная стратегия исследования.

По этим двум моментам шел спор, и в дальнейшем это стало одним из кардинальных пунктов анализа различных подходов. Выяснилось — здесь я уже говорю только о своих работах, — что мы можем иметь в одном пункте сложный многосторонний объект, а в другом — его очень простую абстрактную модель и тогда какие-то проявления сложного объекта, как они существуют в развитой системе, должны сводиться к явлениям более простого состояния (или, точнее, отождествляться с какими-то проявлениями этой простой абстрактной модели). Значит, с одной стороны, сложное должно отождествляться с простым, и только таким путем мы можем, так сказать, постепенно воспроизвести теоретическую систему объекта, а с другой стороны, они, очевидно, не могут быть отождествлены, ибо они различны. В частности, подчеркивалось, что в системе сложного объекта эти же отношения выступают какими-то совершенно другими сторонами. Отсюда следовал вывод, что когда мы отождествляем какие-то элементы, стороны сложного развитого объекта с простенькой моделью, то делаем это только для того, чтобы затем вывести более сложные проявления из этой простой модели, то есть для того, чтобы проделать движение от абстрактного к конкретному.

В общем виде Зиновьев зафиксировал эту мысль в своей диссертации — в очень резкой форме. Он писал: все предшествующие Марксу исследования в политэкономии работали на сведении — от сложного к простому. Но тайна диалектического мышления, мышления Маркса, заключается совсем не в сведении, а в выведении. Вот что, собственно, является краеугольным камнем и сердцевиной построения теоретической системы: выведение сложного из простого. Поэтому, говорил он, метод Маркса и есть метод восхождения. Но, с другой стороны — это я уже говорю от себя, — само это сведение необходимо, и оно проделывалось Смитом и Рикардо, хотя, конечно, иначе, чем Марксом. Спрашивается: почему Маркс осуществлял сведение иначе? И Зиновьев отвечал на этот вопрос: потому что у Маркса сведение проделывалось уже с учетом последующего выведения. Собственно, Маркс сводил таким образом, чтобы потом вывести, осуществить выведение. Оказывалось, что последующие выведения определяют предшествующие процедуры сведения и что весь процесс мысли выступает как двуединый и разнонаправленный процесс: сначала осуществляется сведение, потом осуществляется выведение, но последующее выведение, как оказывается, детерминирует предшествующее сведение.

Таким образом, здесь выступал не только факт движения от многостороннего к абстрактному и от абстрактного к конкретному, выступало не только членение сложного способа исследования на куски, на процессы, но выступал и факт какой-то очень сложной зависимости между этими кусками-процессами. Причем дальше оказалось — здесь я опять говорю уже о своих работах, — что сведение и выведение не разбивалось на два отграниченных друг от друга куска исследования; не бывает так, что сначала мы осуществляем только сведение, а потом только выведение. Оказалось, что сведение и выведение — это не просто подразделения способа, а это процессы, которые непрерывно перемежают друг друга, то есть мы осуществляем какое-то сведение, потом выведение, снова сведение, снова выведение и т. д., и эти процессы как-то сложно пересекаются, накладываются друг на друга, существует