Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

и весьма определенная перспектива построения логики. Могу даже сказать, что сейчас позиция Зиновьева кажется даже более оправданной, чем моя собственная с выходом к специфическим единицам мыслительной деятельности. Я только не понимал тогда и не понимаю сейчас, как можно строить логику в схемах объектов. Если речь идет не о логике, а о методологии, то это другое дело, хотя и в этом последнем случае технически все очень сложно, и пока это трудно себе помыслить. Но если речь заходит о логике, то для нее оставаться в схемах объектов принципиально невозможно и нужно выходить, с одной стороны, к формам знания и их строению, а с другой — к процедурам и операциям мышления, мыслительной деятельности. И я по-прежнему остаюсь на этой точке зрения.

Можно еще рассматривать этот вопрос с гносеологической точки зрения и анализировать понятия мыслительного образа и изображения, но здесь я пока не вижу каких-либо продуктивных шагов.

Был еще один существенный момент, который тоже определял позицию тех лет. Это дискуссии с учениками Э. В. Ильенкова, в частности дискуссия по проблеме противоречий: принадлежат ли они только миру коммуникации и деятельности или же их можно проецировать непосредственно в объекты и процессы жизни объектов? Эта дискуссия имела самое прямое и непосредственное отношение к проблеме соотношения формы и содержания и, если я правильно понимаю собственные ходы мысли, заставила меня сформулировать отрицание принципа параллелизма между формой и содержанием знания и мышления[255].

Если говорить более детально и прорисовывать ситуацию подробнее, то можно сказать, что Ильенков, стоя на позициях правоверного гегельянца, отождествлял мышление и бытие.

Если говорить очень грубо, то, наверное, можно сказать, что, по существу, он стоял на перевернутой позиции плоского отражения, то есть проецировал форму в содержание знания и мышления. Но тогда оказывалось, что если в мышлении происходит какая-то неувязка, например мы приходим к противоречию «А есть В» и «А не есть В», то мы должны положить это противоречие в объект, ибо мышление копирует, отражает то, что есть в реальности (оно, естественно, не может прийти к противоречию, если в самой реальности этого противоречия нет). Это, кстати, очень напоминает вопрос, который задавали еще в период Древней Греции: изображением какой реальности является отрицание? Собственно говоря, на этом простом вопросе «садится» вся традиционная логика отражения, зачеркивающая деятельность и все ее специфические формы.

Но здесь вопрос стоял в более резкой форме: если мы получили антиномию, то изображением чего в реальности является эта антиномия? Ильенков отвечал: изображением объективного противоречия. В статье «О некоторых моментах в развитии понятий», написанной в 1953 году и опубликованной в 1958 году[256], я постарался показать, что апории, антиномии и парадоксы являются выражением специфических движений в самом мышлении (или, более точно, в мыслительном дискурсе). Ильенков стоял, как я уже сказал, на другой позиции — на вопрос о том, что отражает антиномия, он вынужден был отвечать: она отражает объективные противоречия, и если, — говорил он, — мы утверждаем, что электрон есть непрерывное образование и одновременно прерывное образование, то это не просто неудача нашего мышления, не свидетельство неадекватности наших мыслительных средств, в частности понятий, объекту и не указание на то, что нужно искать новые понятия, с помощью которых мы должны были бы подходить к этому новому явлению, оставив старые понятия действовать в их старой области, а это — показатель того, что в самом объекте обнаружено реальное противоречие, и мы должны представить процессы в самом объекте как детерминированные этим противоречием.

При этом все они — сторонники принципа тождества бытия и мышления, — конечно, ссылались на ленинские положения — «тело находится в этой точке, и тело не находится в этой точке…»[257] — и совершенно закрывали глаза на то, что дальнейшее развитие понятий, в частности введение понятий скорости в точке и средней скорости и новых способов расчетов, сделало совершенно ненужным такой способ рассуждения. Мы вели с ними дискуссии, утверждая, что все эти и подобные им антиномии есть свидетельство движения, развития нашей мысли и, следовательно, дополнительное подтверждение того, что мышление есть активная деятельность, совершаемая исследователем, а совсем не копия, не изображение объекта, что вопрос об образе и деятельности значительно сложнее, чем это представляется им.

Вот те два момента, которые очень сильно влияли на дальнейшее развитие основных идей нашего методологического кружка.

Наконец, последний фактор, который здесь тоже должен быть отмечен. Он заключается в исключительно большом расширении эмпирического материала и тематики исследований, которое имело место в период 1953–1955 годов.

Здесь нужно отметить, прежде всего, работы Н. Г. Алексеева по анализу простейших математических понятий (понятия числа, процедуры измерения и т. д.), [дипломную] работу В. А. Костеловского с попыткой анализа физической теории, в частности молекулярно-генетической теории газа, а также ту работу, которую я проделал в это время: моя дипломная работа исходила из задачи выяснить процессы развития научных понятий и велась прежде всего на материале математики и физики[258]. Кроме того, некоторую работу я проделал с химическими понятиями, в частности с понятием металла и с понятием структуры.

В. Финн и Д. Лахути в то время начали работу, с одной стороны, по химии, а с другой — по понятию функциональной зависимости в математике. Их работа, к сожалению, оборвалась в 1957 году в связи с расколом кружка, но об этом я буду говорить дальше.

В. Швырёв в тот период начал анализировать понятие причинной связи, причем как причинной связи в ее специфическом содержании, так и истории формирования понятия причинной связи.

Сазонов: Результаты есть? Их можно прочесть?

Некоторые результаты этого есть, и если мы соберем архив, то их можно будет прочитать.

В. Н. Садовский начал работу (зафиксированную в его курсовой и в его дипломе) по анализу условий формирования геометрии Декарта. И. С. Ладенко начал вести работу по анализу структуры «Начал» Евклида и формирования отдельных геометрических понятий. Валя Близненкова начала заниматься историей сравнительно-исторического метода в языкознании (имеется соответствующая дипломная работа).

Вместе с тем меня в тот период больше всего интересовали общие проблемы природы и развития мышления, и стояла задача выяснить происхождение мышления и выработать какие-то принципы описания мышления в виде единой теории.

Б. А. Грушин занимался в то время проблемами развития и построения исторических теорий. Вместе с ним работал М. К. Мамардашвили, который занимался проблемами соотношения логического и исторического и проблемами развития как самой системы объекта, так и научного знания.

Это расширение эмпирической области и тематики оказало огромное влияние на развитие кружка. Я разбиваю все эти работы на три группы — в соответствии с теми проблемами, которые у нас встали. В связи с дальнейшим обсуждением надо будет произвести другую разбивку —