Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Из этого предположения намечалось сразу два принципиальных вывода. Во-первых, что существует какая-то деятельность, или, другими словами, какая-то активность исследователя, и что теоретическая система есть продукт его работы: он ее строит, и есть техника этого процесса, этой деятельности, этой активности, которая, собственно, и определяет успех или неуспех работы. Во-вторых, — и это тоже важный факт — выдвигалась идея генезиса мышления, потому что если мы сравнивали работу Смита и Рикардо с работой Маркса и говорили, что в первых двух случаях задача не была решена, а в последнем случае она была решена, то это не результат случайности, что Марксу удалось случайно схватить что-то новое, напасть на какой-то момент, который не учитывали предшествующие исследователи, а результат того, что у Маркса был набор новых приемов, более соответствующих изучаемому предмету. И отсюда делался совершенно естественный вывод, что по сравнению со Смитом и Рикардо у Маркса произошло какое-то развитие средств, методов и приемов построения научных теорий.

Таким образом, на передний план выдвигались два момента: 1) идея деятельности, или активности исследователя, и 2) идея развития исследовательской деятельности от одного человека к другому, появление в ней каких-то новых способов деятельности, процедур, приемов и средств.

Вместе с тем — и это следующий пункт, который я хочу подчеркнуть, — говоря о деятельности, или об активности исследователя, и, соответственно, о мышлении как активности и деятельности, Зиновьев не выделял и не анализировал деятельность как таковую. Она, скорее, характеризовалась через свои продукты, а то, что это — деятельность, только приговаривалось.

Что это значит? Я уже сказал, подчеркивая первый выделенный мною пункт, что Зиновьев рассматривал «Капитал» Маркса как единую органическую систему, выделял зависимость между концом и началом этой системы, выделял и какую-то сложную цепь закономерных переходов от начала к концу, но эта закономерность и связь, или зависимость, между различными частями исследования выступала у него не как зависимость между элементами деятельности и мышления, а как зависимость между теми частями и элементами содержания, которые имелись в данной теоретической системе, то есть как зависимость между какими-то сторонами буржуазной производственно-экономической формации.

Это очень важный пункт для понимания всего дальнейшего: вопрос, следовательно, ставился не так, что для воспроизведения данной системы теории надо проделать сначала такое-то действие, потом такое-то действие и т. д. Нет. Вопрос ставился так: Маркс правильно воспроизвел буржуазную экономическую систему потому, что он сначала рассмотрел товарные отношения безотносительно к другим условиям буржуазной формации, а потом от товарных отношений он перешел к отношениям «товар — деньги — товар», а потом он ввел рабочую силу как товар. Сначала Маркс рассматривал буржуазные отношения как отдельный капитал в его внутренних процессах, вне взаимодействия капиталов и их конкуренции, а потом начал рассматривать конкуренцию и в связи с этим видоизменять свои исходные представления. Сначала он рассматривал капитал как основное отношение, а потом уже ренту и торговый капитал как вторичные, зависимые отношения и т. д.

Если сказать кратко, то зависимости внутри организма теоретической системы выступали не как зависимости между отдельными кусками процесса мышления или всего этого деятельного процесса исследования, а как зависимости между определенными сторонами рассматриваемого объекта, следовательно, даже не содержания теоретической системы, а именно объекта. Чтобы воспроизвести этот сложный объект, — утверждал А. А. Зиновьев, — надо рассматривать его стороны в такой-то и такой-то последовательности, [раскрывая] зависимости между отдельными моментами, или сторонами, описываемого объекта. И отсюда, вполне естественно, дальше на первый план выдвинулись как раз проблемы исследования системы объекта.

Это совсем не значит, что у Зиновьева не было других положений, навевавших совсем другое понимание и другую интерпретацию. Нередко в исследовательской работе он выделял процессы мышления и говорил о зависимостях, которые должны существовать между этими процессами. Но эти зависимости между процессами исследовательской работы не имели предметной или объектно-онтологической интерпретации. Они не помещались в действительность мышления исследователя или в действительность исследовательской деятельности, а рассматривались как процессы, прикрепленные к объекту исследования. И это последнее замечание тоже очень важно для понимания всей последующей истории Московского методологического кружка (ММК).

Сазонов: Я не совсем понял этот кусок: Зиновьев ошибался в том смысле, что рассматривал объект как объект в его экономическом существовании и при этом не пользовался логическими категориями, или же, по существу логической категории объекта, Зиновьев и не мог в своем анализе перейти к категориям мышления и деятельности и дать их логическую интерпретацию? В чем состояла ошибка Зиновьева? В том, что он не рассматривал логических категорий, а исходил из экономических категорий, или в том, что то, что он рассматривал, было знанием, но не деятельностью?

Видишь ли, я не говорю об ошибке Зиновьева. Я вообще не говорю о чьих-либо ошибках. Это первый момент. Второй — в том, что твои вопросы весьма существенны, и оба момента, которые ты затронул, я буду обсуждать в дальнейшем, ибо, на мой взгляд, оба момента имели место. Но сейчас мне важно провести совсем другую мысль.

Я подчеркиваю, что, с одной стороны, все время говорили о деятельности, с другой стороны, говоря о деятельности, имели в виду переходы между моментами какой-то системы объекта. Конкретной или абстрактной системы объекта — об этом я еще скажу специально. Но не это меня сейчас интересует, а другое — более простое и предварительное. Говорили о деятельности как таковой, но характеристики самой деятельности не давали, или, более тонко: деятельность характеризовалась через последовательность тех сторон в объекте, которые вычленялись разными процессами, то есть о деятельности говорили просто как о переходах от одной стороны объекта к другой, и определенные стороны объекта вычленялись в качестве опорных точек, и прежде всего на них было направлено внимание.

Давыдов: Это было, по-видимому, совершенно естественно: для того чтобы работать иначе, и в частности выделить деятельность как таковую, отдельно от содержания и объекта, нужно было построить двухплоскостную схему [знания]…

Это правильно. Об этом речь будет идти дальше. Важно только понять, что, рассказывая обо всем этом, я никого не критикую. Я рассказываю историю как объективно существовавшую, критиковать мы будем потом, если выясним, что такое критика истории.

Вы должны иметь в виду, что даже тогда, когда я говорю, чтобы изложить историю и уяснить позиции разных людей для себя, я вынужден производить логическую реконструкцию эволюции взглядов, ибо сами участники часто не успевали точно фиксировать свои позиции и взгляды. Поэтому изложить эти позиции и взгляды в их последовательности и оппозиционных отношениях очень трудно. Тут время играет самую второстепенную