Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Розин: Уорф приводит пример с «пятнистой кошкой» и определяет два метода: «механический», как он говорит, и «химический». Если человек находится в собственном языке, применяет определенные методы анализа, у него получается, что в его собственном языке, например, структуры нет, а в чужом языке, в котором, вероятно, и способ анализа должен быть другой, [структура есть]…

Алексеев: У меня маленькое замечание по поводу тех примеров, о которых ты говорил. Мне кажется, что разобрать понятие времени, реконструировать, как входит понятие времени в европейских языках, возможно…. Реконструировать его мысль также возможно. Но понять, как он вводит понятие времени в широком объеме этого смысла в языке хопи, затруднительно, потому что возникает ряд очень тонких вопросов, связанных с каким-то измерением этой длительности, напряженности и т. д., о которых Уорф упоминает чрезвычайно вскользь. У него есть фраза: понятие длительности, понятие напряженности, понятие повторяемости, понятие цикличности хопи отражают в таких-то и таких-то наклонениях[240]. И поставлена точка. Если возможно реконструировать ту страничку его рассуждений, где он говорит о том, что понятие времени заменено понятием интенсивности, то это было бы очень хорошо. Но я лично сделать этого не могу.

Ведь он при этом ссылается на свою практику как химика и говорит, что в химии эта вещь получила широкое распространение. Надо посмотреть, что такое интенсивность в химии и чем она отличается от временных [понятий]…

Приложения

Из истории Московского логического кружка (1952–1961)

[241]

Доклад первый. [Исходные идеи и понятия Московского логического кружка]

Наш кружок существует вот уже почти 10 лет. За это время он проделал довольно сложную эволюцию и имеет уже свою длинную историю и развитие идей. Представлять эту историю необходимо для того, чтобы видеть отчетливо те проблемы, которые на сегодня стоят, и те неудачные ходы, которые уже были сделаны и которые нас предупреждают от повторения этих неудачных ходов и намечают, так сказать, какой-то более правильный, более удачный путь в решении этих проблем.

Но, кроме того, обсуждение этого круга вопросов, в том числе истории развития идей нашего логического кружка, имеет и другое важное значение. Как-то в разговоре со мною Вадим Розин очень четко сформулировал один из отрицательных аспектов нашей работы. Он сказал, что почти у всех членов нашего кружка, по сути дела, очень расплывчатая общая концепция: каждый выхватил в своей работе какой-то кусочек кружкового мировоззрения, который он, собственно, прорабатывает, который он понимает, а общий абрис и структура наших исследований, общие тенденции и направления не схватываются участниками — и что это, бесспорно, отрицательно влияет на общий ход работы.

Я мог бы сказать, что этими соображениями и определяются цели и задачи нынешнего обсуждения: мы должны критически рассмотреть всю десятилетнюю историю, выявить основные тенденции развития различных идей и понятий, уточнить те проблемы, которые стоят перед нами сегодня, причем постараться детализировать и проработать их так, чтобы можно было уже давать четкие ответы на поставленные мною выше вопросы и таким образом объединить и интенсифицировать нашу исследовательскую работу, сосредотачивая силы на основных узловых проблемах.

Исходя из этих соображений, я постараюсь дальше изложить основные моменты истории развития нашего логического кружка и по возможности дать оценку отдельным ее этапам, конечно, субъективную — так, как я ее себе представляю.

Первое, что, как мне кажется, нужно отметить, так это то, что вся работа — а она началась с первых исследований А. А. Зиновьева — исходила из определенного эмпирического материала и преследовала строго определенные задачи. В качестве образца мышления и, следовательно, логических процессов брался «Капитал» К. Маркса. Он брался в целом, как какая-то очень сложная система теории, и задача заключалась в том, чтобы выяснить основные закономерности и основные механизмы теоретической работы Маркса, позволившие ему воспроизвести систему буржуазных экономических отношений.

При этом на передний план выступал следующий факт. К. Маркс преследовал определенную конечную цель: у него была задача изобразить те стороны экономической системы, которые он зафиксировал в самом конце «Капитала». Но исходя из этой конечной цели и задачи, которая нашла свое выражение в конце работы, он строил ее начало. И на передний план наших обсуждений выступал факт этой зависимости между концом и началом работы Маркса. Ее конец, выступавший пока только как определенная цель или, может быть, как некоторые наметки конечных знаний, определял ее начало, первые шаги исследования. Таким образом, вся система «Капитала» выступала как одна цельная теория, как один сложный организм. И задача нашей работы состояла в том, чтобы объяснить не какие-то отдельные кусочки этой системы, не какие-то отдельные переходы от одного к другому, а именно весь этот целостный организм, подчиненный одной задаче, организм, в котором существовали жесткие связи и зависимости между началом и концом, причем начало подчинялось концу, определялось им.

В этом отношении я хотел бы провести аналогию с той постановкой вопроса, которая была у Джорджа Буля. Буль, по существу, ставил вопрос примерно так же, как поставил его в 1952 году Зиновьев, то есть он имел какие-то сложные комплексные рассуждения, предположим, математического характера, и его интересовали не правила перехода между отдельными кусочками, а такие правила, которые определяли бы все длинное сложное рассуждение в его целостности, в пределе — всю систему теории.

Такая же задача стояла и здесь. Но пути решения были совершенно иные, так же как и собственно исходный пункт. Здесь я перехожу ко второму вопросу, который считаю очень важным.

Дело в том, что для работы Зиновьева исходными были политэкономические соображения. Он начал заниматься политэкономией: сравнивал «Капитал» Маркса с работами Адама Смита и Давида Рикардо. И проблема для него выступила в содержательной форме: Смит и Рикардо, пытаясь решать ту же задачу, которую решал Маркс, не сумели построить теоретической системы буржуазного общества, а Маркс сумел это сделать. И отсюда уже ставился вопрос и выдвигалась соответствующая гипотеза: если Смит и Рикардо, имея ту же задачу, не смогли ее решить, не смогли построить теоретическую систему буржуазного общества, а Маркс смог это сделать, то, по-видимому, дело не в том, что Маркс был умнее, а в том, что у Маркса была совершенно иная, чем у них, техника мышления. Скажем просто: Маркс мыслил иначе, — и мыслил иначе не потому, что он уловил что-то такое, чего не уловили Смит и Рикардо, не потому, что ему, как говорится, повезло, что он случайно схватил какие-то моменты, которые им не удалось схватить,