Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Тогда у меня возникает следующий вопрос: поскольку мы имеем в одном случае 5 Х, в другом — 8 X, не окажется ли, поскольку у нас имеются и в одном и в другом случае неопределенные X, по отношению к какой-то любой конкретной деятельности один и тот же результат?

Лефевр: Мы сейчас работаем методологически неверно. У нас произошел отрыв. Наши модели и мысли ничем не регулируются.

Я согласен, что методологически мы рассуждаем неверно. Но как всякий человек, склонный к иллюзиям, я считаю, что я-то рассуждаю верно, а понимают меня неправильно. Я спрашиваю: как надо реконструировать предмет, называемый «языковым мышлением»? должны ли мы там разделять язык и мышление?

Тогда у меня понятие категории и понятие структуры языка на этом отрезке рассуждений есть X. Я задаю вопрос относительно него. Теперь я перехожу ко второму отрезку рассуждения и спрашиваю: мы можем предположить два таких случая? Здесь я разыгрываю два случая, которые мне представляются возможными, а именно: первый случай — если категория и структура языка как-то различаются. Я иллюстрирую. То есть здесь для меня [категория и структура языка] не X, а различные вещи…

Лефевр: Ты не иллюстрируешь, а «как будто» иллюстрируешь.

В этом случае я не говорю, что я прав, потому что обе мои модели не претендуют на истинность. Я не говорю, что такая вещь есть.

Вот мы задаем вопрос: из города А и из города B выехали навстречу друг другу два поезда; один идет со скоростью такой-то, другой со скоростью такой-то; расстояние такое-то; когда они встретятся? Каким образом мы решаем задачу? Мы говорим: предположим, они встретились в точке С. И мы ставим на чертеже точку. Здесь возникает вопрос: почему вы поставили точку здесь? А может быть, эта точка левее или правее. Или ее вообще нет, и они не встретятся. Но для того чтобы решить задачу, надо рассуждать именно таким образом: они встретились в точке С. И предположение, что они не встретятся, незаконно. И когда я говорю, что, предположим, есть такое различие и есть такое различие, то это равноценно указанному мной предположению: что они встретились в точке С. Тут меня спрашивают: а может быть, они не встретились? Вот это-то и надо выяснить: встретились они или нет? И вообще, есть ли такая точка?

Лефевр: Когда задача уже решена, ученику никто не ставит «двойку» за то, что он сказал, что они встретились, решая задачу, в точке С. Он говорит: пусть они встретятся…

То есть никто не выясняет, истинно он предположил или нет. Потому что его метод и способ рассуждения не претендует на истину. Потому что, когда он говорит «они встретились в точке С», это не есть высказывание, которое может оцениваться с точки зрения истинности или ложности. Поэтому я не претендую ни на истину, ни на ложь. Я просто рассуждаю.

Лефевр: Я хочу привести два факта, которые подтверждают, что есть какие-то чисто внешние явления в языке; я не знаю, это оформляющие его вещи или какие-то другие, но, во всяком случае, они не связаны с категориями или с содержанием в очень широком смысле этого слова.

Первый случай — когда два равных языка пользуются совершенно разными средствами. Уорф привел [такую пословицу: tomorrow is another day] («завтра — это уже новый день»)[234]. Это выражение, которое не может быть понято [хопи]… Только после того как я прочел это место, я понял, в чем там дело. Новый день прийти не может, всегда приходит один и тот же день. То есть один и тот же день повторяется. Следующего дня нет. И тут я с ужасом обнаружил, что в русском языке есть образование точно такого же рода. На этом я остановлюсь потом.

У нас дни разные. У [хопи] даже не может быть завтрашнего дня, потому что завтрашний день — это сегодняшний день, который как-то немного изменился. И тут пролегает какая-то непонятная стена в категориальном плане. И в этом отношении, по-видимому, та модель, которой пользуется современный европеец, принципиально отлична от той, которой пользуется индеец. Это первый момент. И здесь различия в языковой структуре, по-видимому, являются сугубо мыслительными.

Сопоставим теперь славянские языки и, предположим, все языки, относящиеся к романский группе (например, английский и т. п.). В русском языке различие рода абсолютно не зависит от одушевленности предмета. Например, стол — это мужской род. Кровать — это женский род. Скажем, «книга лежала на кровати». Книга — женского рода, поэтому изменяется структура фразы, к глаголу прибавляется окончание, и мы имеем такую конструкцию. Но когда «на кровати лежал утюг», конструкция фразы будет совершенно другой.

Причем если мы посмотрим на это чисто внешне, то, по-видимому, к самому способу рассуждения эти различия не имеют никакого отношения. Это какие-то чисто внешние различия, и они, по-видимому, связаны не с самим мышлением, а с некими канонами трансляции, коммуникации. Дело, по-видимому, заключалось в том, что отношения устанавливались только между людьми определенного рода. Тогда род имел первостепенное значение. Затем эти отношения были опрокинуты на более широкие группы вещей. Но после того как они были опрокинуты и нужно было иметь стандарты сообщений, они остались в славянских языках, тогда как в западных языках они оказались умершими.

Теперь примечание. Я говорю такую фразу: «на солнце бывают пятна, они непрерывно изменяются, исчезают и возникают вновь». Тут же я с ужасом обнаруживаю, что я говорю вещь, вообще-то, неверную. Что значит «на солнце бывают пятна»? Это что — одни и те же пятна? Или это разные пятна? Они что — изменяются? Ведь сама языковая конструкция входит в конфликт с той физической моделью, которой я располагаю. Потому что одно дело, когда я наблюдаю фиксированное пятно и говорю, что оно как-то изменяется; тогда я могу говорить, что это то же самое пятно. Но дело в том, что фактически я имею дело с совершенно разными образованиями, которые друг с другом никак не связаны.

Зачем мне понадобились эти два примера? Пример с родами в русском языке я считаю очень эффектным. Он показывает, что сама конструкция языка в этом плане не зависит от типов вычленяемых содержаний. Когда мы должны проводить такой широкий анализ, то должны, по-видимому, выделять такие вещи, чтобы они не смазывали картину.

У меня небольшое замечание к этому примеру — в отношении дня: что завтра будет такой же день или это будет другой день. Дело в том, что это связано с тем фактом, на который указывает Уорф, что у хопи нет измерения времени. Но