Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Давыдов: Насколько я помню, однажды в разговоре с Зиновьевым мы зафиксировали его взгляды в отношении его собственной деятельности. Он ставил вопрос в таком плане, что собственно деятельность и ее правильность фактически адекватны тому, насколько быстро и полно она переходит внутрь системы и начинает воспроизводить стороны и моменты объекта. Это то единственное, на основе чего ее можно контролировать и проверять ее правильность. И следовательно, в логическом плане это — то единственное в деятельности, что должно учитываться и воспроизводиться. Значит, либо она совпадает со строением объекта, либо она неправильна.

— То есть это не столько деятельность, сколько порядок рассмотрения объекта.

— Этот вопрос вставал уже и именно так, как это изложил Давыдов: в плане точного соответствия деятельности этим переходам по строению объекта. Деятельность, если она правильная, не отчуждается от объекта.

Подождите. Вы, по-моему, слишком спешите, потому что я не сказал еще и третьей части того, что вы наговорили. И я веду к несколько иному. Все, о чем вы говорите, будет рассматриваться дальше.

Мне сейчас важно подчеркнуть, что те три пункта, которые я сейчас выявил: 1) деятельность, 2) развитие деятельности и 3) сведение характеристик деятельности к моментам содержания, воспроизводимого ею, — дали, по сути дела, совершенно новую концепцию логики; причем мне важно подчеркнуть, что это была даже не столько логика, сколько логика, слитая с методологией. По существу, в то время понятия логики и методологии не различались, это были практически синонимы. Это естественно, потому что Зиновьев и все остальные исходили из гегелевского и ленинского положения о тождестве логики, теории познания и диалектики, или методологии[242]. И поэтому в то время для нас методология была логикой, логика была методологией, и три названных момента — деятельность, генетизм и совпадение деятельности с моментами содержания — давали поначалу совершенно новую концепцию логики, а именно содержательно-генетической логики.

Мне важно это подчеркнуть, противопоставляя концепции Буля. Я уже сказал, что исходные задачи были в какой-то мере сходными, а исходные позиции и посылки были разными. И здесь характерным моментом является естественная содержательность подхода и затем трактовка содержания как чего-то естественно существующего. Когда говорили о деятельности, то при этом, скорее, вычленялись не сама деятельность и не мышление, не какие-то знаковые преобразования, а естественное движение по содержанию и сама деятельность выступала как движение по каким-то содержаниям — как переходы от одних содержаний к другим, как движение внутри этой системы объекта (при этом объект рассматривался содержательно, по сути дела, как элемент предмета), как последовательность этих переходов между элементами системы. И это представление о переходах по содержанию давало исходное представление о деятельности.

Сюда можно еще добавить два момента.

Во-первых, вся эта работа и выдвижение основных исходных идей новой логики происходили в условиях дискуссии о предмете диалектической логики, обсуждения ее соотношений с формальной логикой, элементарной логикой и диалектическим материализмом как философией[243].

Одни исследователи говорили, что диалектический материализм — это и есть диалектическая логика и поэтому никакой особой диалектической логики быть не должно. В противоположность этому Зиновьев подчеркивал, что диалектическая логика должна быть, ибо она говорит не о бытии как таковом, не о том, что все в мире связано и т. п., о чем говорит диалектический материализм, а о мышлении и о способе исследовательской деятельности. Таким образом, с точки зрения концепции новой логики диалектическая логика должна быть.

Другие, говоря о диалектической логике, считали, что диалектическая логика — это и есть диалектически интерпретированная формальная логика. Эта идея получила развитие, например, в работе М. Н. Алексеева «Диалектика форм мышления»[244]. Они считали, что если изобразить по-гегелевски развитие форм суждения, умозаключения и понятия и представить их развивающимися, внутренне противоречивыми и т. п., то это и даст диалектическую логику.

В противоположность этому Зиновьев подчеркивал, что диалектическая логика есть часть всей логики, что диалектическая логика не есть диалектизированная, или представленная генетически элементарная логика, что вопрос должен стоять совершенно иначе.

Конечно, нас в какой-то мере не удовлетворяет формальная логика, и вся она должна быть пересмотрена. Правда, этот момент у Зиновьева подчеркивается меньше. Он вообще предпочитал не говорить о формальной логике, называл ее элементарной и говорил о другом.

Но мне сейчас важно подчеркнуть несколько более поздний тезис и более позднюю позицию. Мы, в общем, стояли на той точке зрения, что вся логика должна быть пересмотрена на основе диалектического метода и в этом смысле диалектизирована.

Наряду с этим развивался тезис, что логика должна строиться как наука о развивающемся мышлении. Вопрос о диалектической логике стоял, следовательно, не сам по себе, а в строго определенном контексте, который задавался нашими специфическими интересами и проблемами. Мы признавали, что мышление является содержательным и что оно непрерывно развивается, причем сначала было додиалектическое мышление (его надо проанализировать и описать), потом появилось диалектическое мышление как особая техника и особые методы, а вслед за тем — и особые формы мышления и рассуждения. Таким образом, логику мы начали членить по тем разделам мышления, исследованием и нормировкой которых она занимается.

Значит, исходным было расчленение мышления по фазам и этапам его развития, оформление [этого расчленения] как ряда стадий, формаций и т. д.; одной из этих формаций было диалектическое мышление, то есть мышление, воспроизводящее связи, системы, в том числе связи развития и системы развития. При этом диалектическая логика была частью общей логики, именно той ее частью, в которой вычленялось специфически диалектическое мышление. Этот тезис в какой-то мере переплетался с теми идеями, которые были высказаны Леви-Брюлем о существовании дологического мышления и т. п.

Во всех этих факторах мы находили подтверждение того, что мышление развивается и что, сколько принципиально разных этапов этого развития мы найдем в истории мышления, столько, по сути дела, должно быть разделов логики, и среди них диалектическая логика будет занимать определенное, высшее место. Эта идея нашла довольно четкое выражение у Зиновьева в его опубликованной значительно позднее рецензии на книжку Розенталя «Вопросы диалектики в “Капитале” Маркса»[245].

Это первый момент, который мне хотелось подчеркнуть. Теперь второй момент.

Отношение к Гегелю и его содержательной логике. Гегель в целом нас не устраивал с самого начала, хотя у него мы многое брали. Он не устраивал нас, во-первых, потому, что был все-таки слишком традиционен в отношении форм мысли. Именно на основе сочинений Гегеля делался вывод о диалектизировании (диалектической интерпретации и переработке) формальной логики, именно Гегель дал для этого основание. По существу, все исходные формы мысли и способы деятельности, которые Гегель признавал в своей логике, были взяты им из