Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

На облаках над Ильменем

краски кладет рассвет:

сюжет – как отца Владимира

ведут на расстрел.

Свет сыплется с веток.

Заиндевел погост.

Вдоль веранд занавешенных —

провода, черный нерв.

Прочерчивается сквозь небо Господня горсть.

Души-младенчики тянут ручонки к ней.

Вроде эпилога

Блистающий мир

Тут у нас на работе умерла одна дамочка. Не то чтобы очень молодая, а скорее уже тетенька в летах, но не старуха. Она была тихая и малозаметная, и с ней поэтому было комфортно работать. Всегда ведь приятно делать дело с человеком, который в трудовом процессе не вскрикивает и не хватается за голову и прочее, а, спокойно глядя перед собой, осуществлияет, что должен. Она и скончалась внезапно и тихо – так вот, совершенно ни с того ни с сего, взяла и преставилась.

Вообще-то она отошла в мир иной не то чтобы совсем уж неожиданно. Года три назад у нее был рак в последней стадии. Во всяком случае, все так считали. Ей было плохо, ее устроили в раковый институт, полагая, что оттуда она уже не вернется. А через пару недель тамошние врачи-специалисты сказали, что никакого рака у нее нет, ни в какой стадии. И выписали на волю.

Она еще три года прожила, бесшумно и мирно работая у нас в отделе. И теперь вдруг ее не стало. Отчего – пусть опять-таки врачи разбираются.

Это я вот к чему.

Все-таки, видимо, Бог, Который Один волен в жизни и в смерти человеческой, явил ей очень великую милость: заменил все онкологические мытарства на такую скоротечную смерть. И взял к себе на суд просто так – из жизни временной к порогу жизни вечной.

Я предполагаю, что Божье решение в этом случае объясняется следующим образом: за то, что она была тихий человек.

Это, между прочим, великая редкость. И если мы оглядимся вокруг себя и на себя самих, то увидим, что людей, которые не шумят и не надоедают друг другу всякими своими деятельными проявлениями, и при этом делают то, что должно – таких людей окажется – раз, два и обчелся.

Правда, если посмотреть с другой стороны, то, когда с человеком удобно и спокойно, это еще не значит, что прекрасно и плодотворно.

Даже наоборот: если говорить о результате трудов, то гораздо лучше получается, когда соработники в творческом процессе требуют то и это, сталкиваются лбами, ругаются, размахивают руками, выбегают в гневе из комнаты, пьют валерьянку, возвращаются обратно и, стиснув зубы, продолжают совместное дело.

Вот, например, революция. Кругом ужас неописуемый, все ссорятся, воюют, рушат, мучают друг друга как могут, а при этом расцвет поэзии, живописи, театра и тому подобное. Творческие птенцы взмывают орлами, потенциальные гении переходят в действительное состояние. Цветаева из барышни со стихами превращается в поэта невероятной силы. Гумилев встречает свой «Заблудившийся трамвай». Есенин, выйдя из сени березок, выдает исповедь хулигана. Грин в голодной дымке житейского моря вдруг видит алые паруса. И так далее. Даже старики, пущенные, казалось бы, в расход, выкликают лебединые песни помолодевшими от злобы голосами.

Вдруг выясняется, что ковыляющие, ползающие, прямоходящие могут летать. Взлетают, один гений за другим, как воздушные гимнасты в подкупольную высь.

С этими думами мы едем на трамвае в одна тысяча девятьсот… не помним точно, каком году. Переехали по мосту речку Фонтанку и остановились у круглого здания. Вагоновожатый объявляет:

– Госцирк!

Странное такое название: как будто в советское время в Ленинграде существовал другой цирк, тем более частный. Но почему-то остановка именно так называлась, и на табличке до сих пор написано: «Госцирк».

Там, под этим куполом… Который, если смотреть снизу, кажется бездонным, как небо, а на самом деле смонтирован из жестких стальных конструкций… Под этим куполом ежедневно совершается то, чего не может быть. Там мамзель Фрикасе на одном колесе, там «на последний страшный номер вышла женщина-змея». Люди летают, собаки говорят, морские котики играют в волейбол, и лев не откусывает человечью голову, доверчиво вложенную ему в пасть. Выбегает клоун в шляпчонке набекрень, в клетчатом пиджаке и с собачонкой Манюней и, пошалив немного, превращается в говорящую голову.

Однако самое смешное, что на этом вот манеже выступал Ленин.

Тот самый, Ульянов-Ленин Владимир Ильич. Только не в клетчатом пиджаке, а в сером. И не в шляпе, а в кепке. Но он был рыжеватый, хотя и изрядно лысоватый, и с рыжеватой бороденкой. Так что если ему сделать кепку поразляпистее и ботинки на три размера больше, то мог сойти за клоуна.

Правда, это было давно, в 1917 году, весной.

И Коллонтай там выступала, наподобие женщины-змеи.

И Дальский бывал, тем более что жил он тут, в доме прямо напротив. И Блок захаживал еще до революции, изучал приемы французской борьбы.

И мы рискуем предположить, что это одно из немногих мест в мире, где хотя бы разок побывали все герои этой книги.

А дело, кроме всего прочего, в том, что цирк тогда (я имею в виду здание, а не артистов, хотя про артистов, наверно, можно сказать то же) оказался в эпицентре революционного вихря. Он расположен рядом с заведениями, где кипели мятежные страсти. В эту сторону пойти – в нескольких сотнях шагов Инженерный замок, где юнкера: Николаевское военно-инженерное училище; в другую – Михайловский манеж, в коем дислоцирован дивизион блиндированных автомобилей (броневиков). Чуточку дальше по Инженерной улице – комендантское управление, офицерская электротехническая школа и прочее. Недалеко Павловские казармы и Школа прапорщиков в Анненшуле[290] на Кирочной. И во всех этих зданиях – массы молодых мужчин, томящихся в оковах казарменного быта, и довольно много оружия. Революция сорвала оковы, и люди в шинелях принялись разгонять уставную скуку митингами. А где митинговать, как не в цирке? Тут и видно хорошо, и слышно, и присесть есть где, и в дождливую погоду не капает.

И вот, весна семнадцатого года. Судя по ветерку и солнышку – май. Мы вытискиваемся из плотно набитого трамвая на этой самой остановке. К широким дверям цирка текут ручейки – люди в серых шинелях и черных демисезонных пальтишках. Фуражки набекрень, шляпы, картузы. Можно подумать (и мы вначале так и представили себе), что в цирке Чинизелли выступление знаменитого фокусника. Но нет.

Мы приближаемся. Мы видим цирк как бы в разрезе: стена стала прозрачной, перед нами прямо и внизу полукруг арены, над ним перевернутый полуконус зрительских мест. В партере и амфитеатре все заполнено серыми шинелями и черными пальто. Гул голосов, подобный жужжанию миллионов мух над компостной ямой. Прямо перед нами у манежа – солдат с георгиевской медалью на груди и штатский в шляпе. Они поворачиваются туда и сюда, как