Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

В Петрограде 10 июня 1922 года начался суд над группой священнослужителей и мирян во главе с митрополитом Вениамином. 5 июля прозвучал приговор: Вениамину и еще десяти обвиняемым – расстрел. (Тут, как и на московском процессе, число смертников равно числу апостолов, оставшихся после предательства Иуды.) Семеро были помилованы, митрополит Вениамин, архимандрит Сергий (Шеин), миряне Юрий Новицкий и Иван Ковшаров расстреляны 13 августа того же года.

Митрополит Вениамин, как мы помним, покровительствовал Введенскому, видя в нем талантливого соратника в противостоянии с безбожной властью. После казни митрополита пошел гулять рассказ (может быть, легенда, может быть, правда): мол, Введенский, узнав о грядущем аресте своего покровителя, примчался к нему и, войдя в келью одновременно с гепеушниками, попросил у владыки благословения. Вениамин ответил:

– Полноте, отец Александр, мы не в Гефсиманском саду.

Если это легенда, то она вполне равнозначна правде. Становится понятно, кто тот двенадцатый, чье имя отсутствует в смертных приговорах.

Что касается самого Введенского, то ему предстоит прожить еще 24 года. Он выполнит всю ту программу, которую преподнес ему диавол в видении инока Серафима. Он сбреет бороду, разведется, женится снова, еще раз разведется и женится. Обновленческим собором и синодом будет возведен в сан епископа, архиепископа, митрополита. (Митрополит-троеженец – наверное, единственный за всю историю православия. Впрочем, не будем придираться к мелочам.) После того, как умрут или разбегутся все сколько-нибудь значительные деятели обновленческого движения, он станет (по сути дела, сам себя провозгласит) «первоиерархом Русской церкви». Возглавляемая им «красная церковь» растает как весенний сугроб, но его жизнь все эти годы будет протекать в благополучии (семейные скандалы не в счет) и материальном довольстве. Он будет выступать на диспутах (пока разрешено, до начала тридцатых годов) и произносить пламенные проповеди (до самой предсмертной болезни). У себя дома он будет музицировать и собирать картины (по большей части подделки, как окажется после его смерти). И умрет, и будет отпет в храме Пимена Великого, последнем прибежище никому не нужных «обновленцев».

За эти 24 года будут расстреляны, замучены в лагерях, тюрьмах и ссылках епископы, священники, монахи, монахини, миряне, вся вина которых заключалась в верности Церкви Христовой. Сколько? Десятки тысяч, сотни тысяч? Точное их количество и поименный список неведомы никому – всех их знает только Бог.

А если бы не раскол 1922 года? Удалось бы красной машине в таких масштабах осуществить программу человекоубийства?

Оставляем этот вопрос без ответа.

IX. Краткое житие отца Владимира

Иные уж за мной гнались; но я тем боле

Спешил перебежать городовое поле,

Дабы скорей узреть – оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата.

А. С. Пушкин

Близ Новгорода, если подъезжать к нему со стороны Москвы, справа от дороги есть возвышенность, обсыпанная деревенскими домами. На вершине – церковь, маленькая, белая, как будто слепленная из снега или сахара. Деревня называется Волотово, а церковь – Успенская. Она была построена в XIV веке и расписана дивными фресками. Среди них имелось такое изображение – «Души праведных в руце Божией»: огромная ладонь, собранная горстью, как бы выходящая из сферы, из бесконечной дали, а в ней – маленькие человечки-головастики, круглоглазые, с умиленно приоткрытыми поющими ротиками. А со стороны, как будто от земли, к ладони летит ангел и на руках несет еще одну новопреставленную душу, как младенчика в пеленах, и душа тянет свои ручонки к Богу, растопырив пальцы, приоткрыв рот, зажмурив глаза. К Богу, к Отцу, в его теплую, животворящую руку, оставив страх, страдания и смерть…

Во время войны Волотово оказалось на линии фронта, два года пригорок методично расстреливала артиллерия; росписи погибли, разбившись на миллионы осколков. Сохранились их черно-белые фотографии и акварельные копии. В недавнее время постройка была восстановлена, собраны по кусочкам некоторые фрагменты фресок. Эта работа продолжается, и, может быть, образ руки Божией с душами праведных еще явится из небытия.

В 1934 году церковь стояла надежно и прочно между деревьями маленького кладбища. И даже еще была действующей. Никто не припомнит точно, в какой именно день, но надо полагать, зимой, в декабре, а может, в январе, в сумерках, на грязновато-белых колеях ведущей в Волотово дороги появилась черная фигурка. Человек шел, устало подволакивая ноги в стоптанных бесформенных ботинках. Человек шел тяжело, несколько раз остановился на некрутом подъеме, отдыхиваясь с хрипом, отчего вокруг его головы возникало облачко пара. Роста он был чуть выше среднего, худ, нездорово бледен, одет в изношенное, затертое по швам долгополое черное пальтецо. Длинные волосы, седоватая борода, шапочка-скуфейка на голове не оставляли сомнений: вот тащится недобитый попик. И наверно, у малочисленных встречных его бедный, болезненный вид вызывал бы жалость, а может быть, и классово-коммунистическую злобу, если бы не удивительные глаза: лучистые, разноцветные, правый крупнее левого и посажен чуть накось. Из этих глаз исходил свет, тихий и в то же время беспокойный, и озарял тонко прорисованное лицо, библейский нос, широко разлетающиеся брови…

Шестилетняя девочка Глаша, посланная в лавку за спичками, остановилась как вкопанная, с минуту глядела на него и ему вслед, забыла про спички, кинулась домой и, вбежав, крикнула, схлопывая слова в один комок и вызывая панику у взрослых:

– Мама, мама, а я Сусахриста видела!

Человек шел к церкви.

На следующий день по деревне заговорили: у Успения новый батюшка, отец Владимир, питерский, из ссыльных.

Церковь вскоре закроют. Отец Владимир уйдет по той же дороге, и вокруг его головы будет светиться тонкий пар – мученический венец.

Через три года он будет расстрелян.

Последний священник, которому довелось возносить благодарение Господу в окружении дивных волотовских фресок. «Души праведных в руце Божией».

…У нас на старой квартире (прадедовской, в советское время обращенной в коммуналку) в прихожей на стене висел телефон, такой черный и древний, что верилось в его дореволюционное происхождение. Году этак в тысяча девятьсот семнадцатом можно было, полистав лежавший рядом «Весь Петроград», найти нужную страницу, закрутить диск, набрать номер: 49360, и когда отзовутся, произнести в дырчатую трубку:

– Здравствуйте, будьте добры, позовите, пожалуйста, Владимира Константиновича.

И, наверно, через некоторое время из другого отверстия трубки зажурчал бы негромкий баритон:

– Я слушаю вас. Лозина-Лозинский слушает.

Владимир Константинович Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский. Не двойная, а даже четверная фамилия. Интеллигент из интеллигентов. Высокий, худой, нескладный; тонкие, неправильные черты лица – глаза разновеликие и разноцветные, как у Воланда… Милый, тихий человек.

Род Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинских числится в Родословной книге дворян Подольской губернии. В обиходе использовали половину длинной, как сама история, шляхетской фамилии. Семья с традициями. Отец, Константин Степанович – земский врач. Мать, Варвара Карловна, дочь генерала Карла Шейдемана, героя Севастопольской обороны – тоже врач, из первого, жертвенного поколения