Удивительные истории о собаках - Александр Бессонов

– Я узнал его по ноге! – громогласно заявил Лёня Оманский, делая ход.

Он с силой ударил конем по доске, фигуры подпрыгнули, белый король потерял равновесие. Лёня полез за пазуху. Оттуда торчала бутылка дешевого соленого вина без названия – таким поливают шашлык на мангале. Не вынимая бутылки, отхлебнул из горлышка, вытер рот рукавом клетчатой рубахи.

– Поправьтесь, Мастер, – вежливо попросил соперник, кивнув на упавшего короля.

И сплюнул на землю.

Лёня в самом деле мастер спорта по шахматам, хоть и в прошлом. Но мастерство, как говорится, не пропьешь. Потому к Лёне в поселке – большое уважение.

– Не гони лошадей, Данилка, – крякнул Лёня.

– Поправьтесь, – с упором повторил Данила, перебросив черную пузатую гирю из руки в руку.

Данила поддерживает физическую форму, поэтому, даже сидя за шахматной доской, не расстается с тяжелым инвентарем.

Вокруг стола сгрудились болельщики. Они склонились над доской – видавшей виды, с исцарапанными желто-черными квадратами и знаком качества СССР на внутренней стороне. Где еще теперь такую увидишь?

– Иван Степаныч, – обратился мужчина в начищенных до блеска ботинках к другому мужчине, тоже интеллигентного вида, в жилетке с недостающей пуговицей. – Мне такой страшный сон приснился!

– Что? Что за сон такой страшный, Лев Осипович? – откликнулся Степаныч, не отрывая взгляда от позиции на доске.

– Что у Ксюши вермут пропал. Не завезли…

– Я узнал его по ноге! – снова взревел Лёня. И вонзил слона в поле h3. Доска подскочила так, что можно было увидеть на ее дне фиолетовую отметину знака качества.

Жюль поднял морду – кри! кри! – в небе пронзительно заголосили утки-гоголи. Молодые, с дымчатыми боками. Взлетели стаей с озера в Горелом лесу – там поселковые по весне, как обычно, заботливо развесили дуплянки.

– О! Тренируются перед отлетом, – одобрительно закивал круглым фонариком на лбу Петрович. Он из бывших горняков. Говорят, не снимает старый шахтерский фонарь с головы, даже когда ложится спать. И еще говорят, что он потомок электромеханика Яблочкова, создателя дуговой лампы.

В это время на третьем этаже распахнулось окно. На карнизе показалась пышная грудь в домашнем заляпанном фартуке, а следом высунулось раскрасневшееся лицо Полинарии.

– Костя-а! Домо-ой! – прокричала Полинария в сторону детской площадки, разместившейся в центре двора. – Котлеты стынут! Кому сказала, а? Вот я тебе задницу-то надеру, погоди…

– Опять воняет этими ужасными котлетами. – Яхта мадам Лерон с Патрисией на борту степенно возвращалась с прогулки.

Сейчас август. В августе должно пахнуть горькой полынью, крапивой и яблоками. А еще табаком. Хозяин всегда в это время переходил с покупных сигарет на сушеные листья табака. Должно пахнуть. Жюль нахмурил лоб, пытаясь вспомнить, когда же нюх покинул его. Но не вспомнил. Зато он знал, что от полыни сильно кружится голова, что запах свежей крапивы – яркий, как вспышки молнии, а привезенные издалека медовые яблоки, их аромат заставляет слюну предательски капать из пасти.

– Противными котлетами! – не унималась Лерон.

– Костя-а-а! Зараза… – Полинария захлопнула окно.

– А где Семён? Что-то не видать его сегодня, – вздохнул Петрович.

Жюль навострил уши.

– Наверно, возится в теплице… Табак вот-вот должен поспеть.

Точно! Жюль поспешил на другой конец поселка, к пустующим гаражам.

Хозяин весьма успешно, на удивление науке, выращивал настоящий табак. Здесь, в Заполярье. Соорудил теплицу у стен заброшенных гаражей. И – нате вам! В конце лета на 25-ом километре – праздник. Всех желающих Семён угощает терпкой сыпучей массой из тщательно высушенных и перетертых листьев. Во дворах сворачивают самокрутки – аромат, небось, до самого Кировска разносится. Даже мадам Лерон угощается. Ссыпает табак в шелковый мешочек с серебристой лентой-завязкой, говорит – для мужа. Хотя мужа-то нет. Был да сплыл. В буквальном смысле – ушел на торговом судне из Мурманского порта в дальнее плавание, да так и плавает.

Весь поселок можно обойти за пятнадцать минут. А Жюлю с его скоростными данными, которые он унаследовал от матери, – плевое дело. По пути к гаражам Жюль заскочил в бывший Дом культуры – здание с мощными колоннами, высокими парадными дверьми. И с длинными, с локоть, увесистыми ручками, какие встретишь разве что в петербургском Эрмитаже.

Сейчас в Доме культуры поселились основные службы и организации 25-го километра. Здесь и парикмахерская, где Зоя стрижет поселковых в долг и ведет учет этих самых долгов в пухлой тетради – вернут же когда-нибудь. И продуктовый магазинчик «У Ксюши» с минимально необходимым ассортиментом. А также хозяйственный – под названием «Мыло и гвозди». Кабинет психолога с вывеской «Поговорим по душам». Кроме того, в здании уживались рядом друг с другом фельдшерский пункт с мини-аптекой и небольшой пивбар с тремя круглыми столиками без стульев. И даже полицейский участок с кутузкой. Туда и решил заглянуть Жюль. Участковый полицейский Павел – давний друг Семёна.

Жюль замер в дверном проеме узкой комнаты. На полу помещения – желтый обшарпанный линолеум с дырами, на стенах – взывающие к трезвости и разуму плакаты. За столом восседал Павел в отутюженной форме старшего лейтенанта полиции. Напротив него – Ксюша из продуктового.

Да, и еще, кроме линолеума, на полу был Мишка Марков – местное достояние, знаменитость по кличке Пушкин. Он полулежал-полусидел, прислонившись к стене. В яркой рубахе с крупными подсолнухами и в белой, порядком изжеванной шляпе, прикрывающей пол-лица. Что-то бормотал в забытьи.

– Паша, посади Пушкина в свою кутузку! И заставь водку оплатить. Взял с полки «Архангельскую», открыл и, понимаешь ли, на моих глазах из горла вылакал. Нахал, каких поискать! – возмущалась Ксюша.

– И тебе не предложил? Действительно негодяй, – захохотал во все горло Павел. – Ксения, он же поэт! Не вылакал, а выкушал.

– Слушай, мне не до шуток. Я к тебе приволокла кудрявого? Приволокла. Вот и принимай меры. Ты же власть!

– Прости его. У парня трубы горели. Запиши долг в тетрадочку. А кутузка, Ксения, она немытая, грязная. Нехорошо туда гения.

Павел окинул взглядом сидящего в углу Маркова. Тот всхлипнул.

– Да пропил он уже свою гениальность, – махнула рукой Ксюша. – Давно это было.

– Не скажи. Два сборника стихов аж в Москве вышли.

Павел встал со стула, подошел к шкафу и выдернул с полки зажатую среди папок маленькую, в ладонь, книжицу.

– Забыла, какие стихи он тебе посвящал? – Павел полистал страницы – а, нашел! – и откашлялся:

Вот она, молодость, – ходит

на длинных ногах.

В мое обнаженное боди

летит томагавк…

– Это про меня? – недоверчиво спросила Ксюша.

– А то! Про кого же еще? И дальше:

И