Удивительные истории о собаках - Александр Бессонов

осклабится —

прекрасное, как гаубица.

В этот момент Марков зашевелился, приоткрыл глаза и замычал, тыча пальцем в Жюля.

– Такое только влюбленный человек мог сочинить, – продолжил Павел. – Ну, пьет иногда. Не каждый же день. Ну, мерещится ему что-то. Иногда. Но это же все – от гениальности. Прибрала бы ты его к рукам, Ксения…

Ксюша подошла к обмякшему, как тесто на жаре, Пушкину. Склонилась над ним, подняв его лицо за подбородок:

– Уронили Мишу на пол? Оторвали Мише лапу? Я теперь тебя не брошу. Потому что ты хороший, да?

И добавила, обращаясь уже к Павлу:

– Ладно, магазин закрою вечером – и заберу.

Жюль выбежал из здания. Ни у Павла на участке, ни в парикмахерской хозяина не оказалось. Значит, в теплице?

Секрет выращивания табака в условиях вечной мерзлоты Семён никому так и не выдал. Даже настойчивым, любопытным туристам.

Они иногда сюда забредают, туристы эти. Удивленно бродят по поселку, что-то снимают на камеру и присвистывают. Им кажется – жизнь на 25-ом километре законсервировалась. Здесь не запирают двери квартир на замок. И живут терпеливым ожиданием, что когда-нибудь все изменится – проснутся шахты, застучат вагонетки, над Руоввой поднимется розовато-серое облачко пыли, воздух вернет себе кисловатый вкус. Все встанет на свои места. Так должно быть. И так обязательно будет. А пока на 25-ом километре, как и раньше, горячий чай пьют непременно из блюдца.

В теплице, приткнувшейся к гаражам, Жюля ждало разочарование. На протянутых веревках сохли – уже срезанные – широкие, с крупными прожилками листья табака. Они висели под потолком, верхушками вниз. На земляном полу – ровные грядки еще дозревающих ярко-зеленых растений. В междурядье – потухшая дымовая шашка. Но хозяина в теплице не было. Куда он запропастился? Жюль ощутил прилив паники. По шерсти пробежал холодок, желудок скрутило спазмами.

Оставалось еще одно место. Автобусная остановка на краю Горелого леса. Эти походы хозяина к остановке всегда напрягали Жюля. Хозяин ждет-ждет автобус и, не дождавшись, плетется по тропе обратно домой. Видимо, совсем плохо с головой. Неужели нельзя посмотреть расписание маршрута на железном столбе, возле остановки? Не нравилось это место Жюлю. Но придется проверить и там.

Путь к остановке лежал через пролесок с редкими карликовыми березками. По дороге попадались то мшистые полянки, изъеденные оленями, то заросли отцветающего «полярного гладиолуса» – иван-чая. Мрачно-серый ландшафт перемежался с ярким, радующим глаз, колоритом. Жюль, издалека заприметив любимые цветы, с разбега нырнул в розовое облако иван-чая и вынырнул уже недалеко от бетонки.

Бетонная дорога впечатляла – как зеркало, без швов. Как на космодромах. Ее проложили давно, еще поселок не зародился. И вела она к Восточным карьерам и молочной ферме. На скамейке автобусной остановки одиноко сидел уставший грибник. Вытирал большим мятым платком лоб и шею. В ногах у него стояла корзина, полная подберезовиков и горькушек. Хозяина же не было и здесь.

Жюль устремил взгляд вдаль – по ту сторону дороги начинался густой лес. А за ним, у горизонта, возвышалась сопка Варничная. Скоро будет темнеть. И значит, снова на облысевшую макушку сопки вскарабкается луна. Заманчиво, – мелькнула мысль у Жюля. Но он ее отбросил вместе с луной, всплывшей в его воображении, – надо вернуться в поселок и продолжить поиски хозяина. Жюль корил себя. Он никогда не оставлял хозяина одного. Как он мог проворонить сегодня? Вдруг с хозяином что-то случилось? Жюль смотрел то назад, в сторону поселка, то вперед – через дорогу, на лес. Назойливая мысль опять лезла в голову, как комар в походный котелок с едой. А если… быстро сгонять на сопку, дождаться луны и вернуться?..

Жюль пулей рванул с места, перемахнул бетонку и – вот он уже мчится, продирается через ветви деревьев, перепрыгивает заросли кустарников – быстрее, быстрее, не чуя под собой ног. Жюль не знал, сколько леса осталось позади, а сколько еще осталось преодолеть, как вдруг услышал выстрел. Он раздался – громкий, страшный. Жюль встал как вкопанный, тяжело дыша. Постоял, призадумавшись, и свернул влево, на звук выстрела. Вскоре сквозь развесистые лапы елей завиднелась поляна.

На поляне, на ее краю, лежал лось – темно-бурого окраса, а ноги до коленей белые, словно в гольфах. Из его ноздрей текла кровь, из пасти шла розовая пена. Двое мужчин в высоких сапогах-ботфортах, с ружьями наперевес нависли над телом животного, о чем-то переговариваясь. Жюль не мог разобрать, о чем именно беседовали люди. Но голоса их звучали довольно, с нотками куража. Лось с трудом приподнял голову и, казалось, в тени деревьев увидел Жюля. «Что там?» – обернулись люди. Жюль в страхе отскочил назад и метнулся вглубь леса, пока не досталось и ему.

Было уже не до луны. Жюль несся обратно, в поселок, ругая себя за глупые мечты и слабость. Он бежал, а в его ушах стоял предсмертный хрип и последний взгляд умирающего лося – направленный прямо на него, на Жюля.

Он не помнил, как очутился во дворе своего дома.

У шахматного стола было по-прежнему оживленно. На земле, прислоненная к осине, стояла знакомая корзина с подберезовиками и горькушками.

– И вдруг – ба-бах! – вытаращив глаза, рассказывал грибник. – Я чуть со скамейки не свалился. Ну точно – городские шалят.

Грибник вытер платком пот со лба.

– Браконьеры… Надо Павлу сообщить, – предложил Петрович.

– И что? Он капканы поставит на этих уродов? – усомнился Лёня-Мастер.

– Вы заметили, Иван Степаныч, что суп из свинячьих хвостов особенно вкусен? Никогда не пробовали? – поинтересовался Лев Осипович.

– Заливаете, – ухмыльнулся Степаныч. – Сроду свинячьих хвостов у нас в магазине не было.

– А вчера утром сварганил глазунью из шести яиц. На сале. Два ломтика хлеба. Съел и – представляете? – больше ничего не хочу. Аппетита нет. Совсем нет, – продолжил любимую тему Лев Осипович, переживший в детстве ленинградскую блокаду.

– И все-таки надо сообщить Павлу, – упорствовал Петрович.

На третьем этаже со стуком распахнулось окно:

– Костя-а! Домо-ой! Ужинать пора, котлеты стынут. Да где ж тебя носит? Вот зараза!

Все подняли головы вверх, к третьему этажу, потом перевели взгляд на темнеющее небо, как бы оценивая время навскидку. А что его оценивать? Восемь вечера. По Полинарии можно часы сверять.

Налетел ветер, прошелестев листьями осины. На пустую детскую площадку легли длинные тени. Нет там Кости-заразы и не было – ни сегодня, ни вчера. Помер у Полинарии ребенок – давно, еще пятилетним. Об этом каждому жителю поселка хорошо известно.

– Пора, – вздохнул Данила, перекинув гирю.

– Да. По домам, – засобирались остальные.

Загремели шахматные фигуры – горсть за