Александр III - Коллектив авторов

Из шуток самого государя мне запомнилась одна, которую он себе позволил произнести над особой своей троюродной сестры – принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской. Принцесса почти всегда была одета в костюм-тайер, иногда темно-синего, но чаще светло-серого или бежевого цвета. Этому полумужскому наряду полагалось иметь сзади раскрывающиеся фалды. И вот мы все были свидетелями того, как Александр III, самодержец всероссийский, осторожно подкравшись сзади к принцессе, ни с того ни с сего раскрыл эти фалды и даже, манерно схватив кончиками пальцев, подержал их несколько секунд в таком положении. Спору нет, шутка эта была несколько дурного тона и какая-то чисто мальчишеская; вероятно, то была своего рода реминисценция тех невинных шуток, которые те же персоны шутили между собой лет сорок тому назад, когда они были детьми. Но Евгения Максимилиановна без всякого снисхождения отнеслась к ней. Обыкновенно очень бледная, она вся побагровела и буквально крикнула на государя: «Quelles sont ces manieres? C'est honteux!»[101]. И трогательно было видеть, как колосс самодержец после такой реприманды[102] выразил свое раскаяние и до чего он был сконфужен. Внизу, перед тем чтобы выйти на улицу и сесть с государыней в двухместные сани (с великолепным казаком на запятках), государь, прощаясь с обиженной кузиной, еще раз при всех нас, гурьбой обступивших, произнес фразу вроде: «II ne faut pas m'en vouloir»[103], на что принцесса только пригрозила ему пальцем, без тени улыбки на лице.

На акварельной выставке 1892 г. мне снова выдалась честь «водить» императрицу и вел<икую> кн<ягиню> Ксению. Среди девяти моих акварелей, вставленных в одну раму, имелся и крошечный видик Копенгагена, а именно его знаменитой Биржи со шпилем, составленным из хвостов сплетенных между собой драконов. Не скрою, что при выборе такого мотива среди фотографий, привезенных из моего первого заграничного путешествия, у меня был расчет посредством именно этого вида привлечь внимание бывшей датской принцессы. И этот расчет вполне оправдался. Государыня Мария Федоровна не только расспросила меня о том, когда я был в столице Дании, как она мне понравилась, но и пожелала знать, с каких пор я занимаюсь живописью. «Depuis Г age le plus tendre, madame»[104], – был мой претенциозный ответ, вызвавший улыбку у обеих дам. Должен сказать, что я вообще был очарован императрицей. Даже ее маленький рост, ее легкое шепелявенье и не очень правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению. Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совершенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда, было мало царственного, но что зато особенно располагало к ней сердца.

Одета государыня всегда была очень скромно, без какой-либо модной вычурности, и лишь то, что ее лицо было сильно нарумянено (чего не могла скрыть и черная вуалька), выдавало известное кокетство – das ewig Weibliche[105]. Отношения супругов между собой, их взаимное внимание также не содержали в себе ничего царственного. Для всех было очевидно, что оба все еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть века назад. Это тоже было очень симпатично.

Черевин и Александр III

Неизвестный автор

Профессор московского университета гениальный физик П. Н. Лебедев не имел, как известно, русских ученых степеней. Высшим образованием он обязан Страсбургскому университету, от которого и получил степень доктора философии. В страсбургские годы свои молодой ученый близко познакомился с пресловутым генерал-адъютантом и личным другом Александра III Петром Антоновичем Черевиным, который тогда гостил в Страсбурге у сестры своей, бывшей замужем за одним из профессоров университета. По рассказам Лебедева, положение свитского генерала, главного столпа русской реакции, брошенного родственными чувствами в ученую профессорскую среду, конечно, сплошь передовую по политическим взглядам, – было и смешно и жалко; Лебедева, уже смолоду охотника изучать разнороднейших людей, большого мастера приручать их, скучающий Черевин возлюбил и беседовал с ним много и откровенно. Беседы эти были очень любопытны. Пишущему эти строки кое-что из них было сообщено Лебедевым тогда же, непосредственно, в половине 90-х годов. По словам Лебедева, Черевин был очень смышленый, остроумный и в домашнем обиходе даже добродушный человек, но совершенный политический дикарь и глубокий невежда: тип денщика в генеральском мундире. Александра III он боготворил и готов был говорить о нем целыми днями. Мировоззрение Черевина Лебедев определял так.

– Он с поразительной прямолинейностью делил мир на две половины. На одной, недосягаемо высокой, стоит Александр III, при нем на страже он, Черевин, и, пожалуй, так и быть, императрица Мария Федоровна, а на другой, где-то внизу, «прочая сволочь».. Это подлинное его выражение. К числу «прочей сволочи» он бесцеремонно относил не только все министерские и придворные властные силы (до Победоносцева включительно), но и иностранных монархов, и русских великих князей… Более того, этих последних чуть ли не преимущественно и в первую голову.

Как непоколебимый временщик и человек действительно фанатически преданный своему царю-барину, Черевин при Александре III был грозою дворца и никого в грош не ставил.

– Разве есть воля, кроме царской? – говорил он. – Я совсем не злой человек, и вот вы, например, очень мне симпатичны, но велел бы государь: «повесь Лебедева!» – жаль мне было бы вас, но поверьте: не стал бы я спрашивать – за что?

Особенно антипатичен был Черевину великий князь Владимир Александрович со своими Владимировичами, наглыми уже с малолетства. Эта антипатия была настолько остра, что не удержала своего секрета в стенах дворца и расползлась даже по городу в обывательской молве. Анекдотов о столкновениях Черевина с Владимиром [Александровичем] распространялось очень много. Говорили, что царь в этих случаях всегда брал сторону Черевина, что однажды, когда Владимир [Александрович], взбешенный, горько жаловался на безнаказанность любимца, царь очень хладнокровно посоветовал ему: «Если ты обижен, вызови его на дуэль, а [нет] – что же ты клянчишь?..» И мало ли чего не говорили! Зёрна правды в этих рассказах были, но в общем – все это лишь слухи, облеченные в апокрифические формы. Но вот рассказы, слышанные Лебедевым лично от самого Черевина, а нами записанные с непосредственного лебедевского рассказа. Они любопытно рисуют нравы старого дворца.

Александр III, как известно, жил помещицки просто: ни роскоши, ни сложного дворцового этикета он не любил. В гатчинской своей резиденции царская семья занимала небольшое число жилых комнат – настолько, что одно время царская столовая и приемная совмещались в одном большом длинном зале, непосредственно сообщавшемся с царским кабинетом. Когда Александр III занимался в кабинете, а работал он очень много, Черевин помещался