Александр III - Коллектив авторов

в этом длинном зале перед дверью в кабинет, за особым столиком. На эти часы он оставался единственным человеком в мире, который мог войти к царю самостоятельно. Даже царица Мария Федоровна, не говоря уже о детях, если имелась экстренная надобность потревожить царя-супруга, должна была предварительно доложиться через Черевина. По словам последнего, это бывало редко, да и то он отказывал в докладе либо отговаривал докладываться, так как прерванный в очередных занятиях Александр III делался не в духе и встречал неурочно вторгающихся к нему угрюмым медведем. Просить его в таких условиях было верным средством получить сердитый и неразборчивый отказ. Сверх того, он столько же не любил, чтобы и Черевина, как верного царского стража, развлекали на его бессменном дежурстве. И вот на этой-то почве у Черевина с противнейшими для него Владимировичами, действительно, вышла однажды резкая перепалка.

– Приехала великая княгиня Мария Павловна – прошла прямо к императрице, я ее не видал… Потом являются эти лоботрясы… Идут, шумят, словно они на Невском… Проходят мимо меня и, конечно, кивок мне, маленькому человеку: bonjour, general! Приехала великая княгиня?.. Через несколько минут – не нашли они ее почему-то – опять: – Генерал, вы не видали великую княгиню?.. У меня же, надо вам сказать, дела, как нарочно, по горло: бумаг к резолюции – целая гора… Через пять минут опять тут как тут: – Генерал, да где же, наконец, тут великая княгиня?.. И все это, знаете, с нестерпимейшего высока, с надменностью, совершенно уверенною в том, что вот, мол, они великие князья, так я должен сорваться для них с места и, как лакей, бегать по дворцу, разыскивать ихнюю великую княгиню… Взорвало меня… Встал и говорю:

– Что вам от меня угодно? Какую великую княгиню вы ищете? Мать? Так и говорите, что мать, а то – «великая княгиня»! Вы мальчики, для вас она не великая княгиня, а мама… Меня царские дети спрашивают: «Петр Антонович, где папа и мама», а не «генерал, где великая княгиня»… Великих княгинь у нас полон календарь1: я не обязан угадывать, какую вам надо… И как вы смеете мешать мне, когда отлично знаете, что я занят государственным делом? Мне вверена охрана особы государя, а я буду вам разыскивать каких-то там великих княгинь?!

Юнцы, конечно, оскорбились, бросились жаловаться родителям, а родители – к царю. Историю, конечно же, раздули еще громче, чем она вышла. Уверяли, будто Черевин «спьяну» обозвал великую княгиню «всяко» и т. д. Царица, кажется, приняла сторону великих князей. Александр III, недовольный и хмурый, должен был лично разобрать столкновение. Черевин дословно повторил ему, как было дело, подчеркнув и последнюю фразу:

– Мне вверена охрана особы государя, а я буду вам разыскивать каких-то там великих княгинь!

Александр III повернулся к обвинителям Черевина громадным телом своим и равнодушно произнес:

– На что же вы жалуетесь? Петр Антонович совершенно прав.

– Черевин приводил это происшествие как свидетельство справедливости Александра III. Но из этой справедливости вы можете заключить, – улыбаясь, говорил Лебедев, – что титул «его или ее высочества» – совсем еще не высокая штука в русском дворце при наличности «его величества». Вроде того, как Павел I определял аристократа: тот, с кем я говорю, и покуда я с ним говорю. И этим объясняется то, казалось бы, странное обстоятельство, что, когда высочество превращается в величество, приближенные друзья монарха-предшественника почти никогда не остаются таковыми же для монарха-преемника… Последний такого отцова друга может уважать, но, конечно, никогда не позабудет, что тот десятки раз обращался с ним и по воле родителя, и по собственной привычке как с мальчишкой.

Лебедев спрашивал Черевина, справедлив ли слух, будто Александр III крепко пил. Черевин, с лукавым добродушием, отвечал:

– Не больше, чем я.

Но так как сам-то он пил, как бочка, то фраза была знаменательна. (NB. Однако в Страсбурге, вопреки своей репутации, Черевин жил трезво.)

Однажды же он рассказывал следующее:

– Государь выпить любил, но «во благовремении». Он мог выпить много без всяких признаков опьянения, кроме того, что делался необычайно в духе – весел и шаловлив, как ребенок. Утром и днем он был очень осторожен относительно хмельных напитков, стараясь сохранить свежую голову для работы, и, только очистив все очередные занятия впредь до завтрашних докладов, позволял себе угоститься как следует, по мере желания и потребности. На дворцовых средах он держится, бывало, пока не схлынет лишний чужой народ, а – когда останутся свои – тут начнет шалить и забавляться. Ляжет на спину на пол и болтает руками и ногами. И кто мимо идет из мужчин или, в особенности, детей, норовит поймать за ноги и повалить. Только по этому признаку и догадывались, что он навеселе. К концу восьмидесятых годов врачи ему совершенно запретили пить и так напугали царицу всякими угрозами, что она внимательнейшим образом начала следить за нами (т. е. за мужем и за Черевиным, как его другом и человеком прославленно пьяной репутации). Сам же государь запрещения врачей в грош не ставил, а обходиться без спиртного ему с непривычки, при его росте и дородстве, было тяжело. На средах императрица, словно надзирательница какая-нибудь, раз десять пройдет мимо его карточного стола, – видит, что около мужа нет никакого напитка, и спокойно, счастливая, уходит… А между тем к концу вечера – глядь – его величество уже опять изволит барахтаться на спинке, и лапками болтает, и визжит от удовольствия… Царица только в изумлении брови поднимает, потому что не понимает, откуда и когда это взялось? она же все время следила!..

– А мы с ним, – лукаво улыбался Черевин, – мы с его величеством умудрились: сапоги с такими особыми голенищами заказывали, чтобы входила в них плоская фляжка коньяку, вместимостью в бутылку… Царица подле нас – мы сидим смирнехонько, играем, как паиньки. Отошла она подальше, – мы переглянемся, – раз, два, три! – вытащим фляжки, пососем, и опять как ни в чем не бывало… Ужасно ему эта забава нравилась… Конечно, не столько ему коньяк был нужен, сколько занимало это его: как, мол, вот он, царь, самодержец и прочее, а будто бы жены боится и должен от нее в выпивке скрываться, как какой-нибудь армейский обер-офицер… Вроде игры… И называлось это у нас: «голь на выдумки хитра»… Раз, два, три!.. – Хитра голь, Черевин? – Хитра, ваше величество!.. Раз, два, три!.. и сосем…

Рассказывалась вся эта коньячная идиллия, конечно, со слезами умиления на глазах.

Лебедев спрашивал Черевина: кого из детей Александр III любил более других? На этот вопрос Черевин отвечал неохотно и уклончиво, но можно было догадаться,