Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

внизу возле кочегарки, там неплохо, удобно за отоплением присматривать и спать тепло...» Неудивительно, что м. Мария образцовой начальницей дамского общежития не сделалась, ее путь лежал где-то вне всякой «буржуазной» домовитости. И поэтому рядом с общежитием начинает возникать что-то совсем особое: в домике на авеню де Сакс нет-нет да и появляются безработные. За мелкие услуги на «халлях», по дому и саду кое-кого начинают подкармливать на кухне общежития. Эта «меньшая братия», по-видимому, все более и более стала интересовать м. Марию, и не только она одна, но и вообще всякая беспризорность, вопиющая нужда, безвыходное положение. Когда людям некуда идти и некому их защитить — м. Мария устремлялась им на помощь. Надо уладить недоразумение с паспортом — она, не щадя сил, хлопочет в соответствующих инстанциях. Нужно помочь безработному, она стучится во все двери. Стоило ей узнать про какую-то нервнобольную, которой может угрожать сумасшедший дом, она ввязывается в сложную историю, привозит больную в общежитие и матерински возится с несчастной женщиной, ужасая «трудниц» вынужденным соседством с нервнобольным человеком...

Постепенно о м. Марии узнают те, кому она может быть нужна как последнее прибежище. Помню, м. Мария как-то раз рассказывала мне, смеясь и радуясь своему рассказу, что она уже делается известной на автомобильных стоянках. Приехал один безработный в Париж (высланный из Бельгии) и не знает, куда ему деваться; слышит русскую речь на вокзальной площади — русские шоферы. Разговорился с ними, один и говорит: «Делать нечего, придется тебя к м. Марии везти, есть у нас такая, она тебя как-нибудь обдумает...».

В своей трудной работе м. Мария была одинока, помощницей ее была только ее старушка мать С. Б. Пиленко. Позже приезд из России монахини м. Евдокии с сестрой и матерью окрылил м. Марию надеждой, что у нее будут сотрудницы.

В последний год общежития на авеню де Сакс я немного теряю м. Марию из виду. Изредка читаю ее стихи в «Пути» [168], всегда живые, на социальные темы, ее стихи в периодических изданиях, звучные, тяжеловатые, полные силы и какого-то особого внутреннего пламенения.

Изредка слышу отзывы о ней, разнообразные по форме, но, увы, в большинстве банально-отрицательные: «М. Мария... — да какая же она монахиня? Доклады читает, дебаты, любит политику... Ни устава монашеского не блюдет, ни уклада. Неблагообразна, неблагочинна — один соблазн! Сидит нога на ногу, а то и на диване с ногами. Жарко — она апостольник на затылок. Нет-нет, уж ты либо монахиня, либо снимай клобук и рясу...» Так раздраженно говорили обычно дамы почтенные, благочестивые, до церкви усердные, ревностные охранительницы монашеских традиций. Ясно, их идеалы монахиня м. Мария не воплощала: не по-женски умна, дерзновенна, независима, беспокойна, всей своей статью революционна и не без вызова всякому порядку и чину.

Такого рода отзывы сопровождали м. Марию в течение всего ее монашества, что не мешало ей иметь верных друзей и горячих приверженцев. «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо» (Лук. 6, 26), вот это «горе» м. Марии не коснулось, все хорошо о ней не говорили. Но, вероятно, все эти ропоты-шепоты, насмешки, колкие словечки казались ей выражением таких несложных требований по сравнению с теми, которые она сама себе предъявляла.

Общежитие на авеню де Сакс просуществовало недолго, кажется, года три. И вот м. Мария переезжает в особняк 15-го парижского аррондисмана [169]. Кончается один период ее деятельности — период женского общежития с неудачной попыткой сплотить пансионерок в религиозную коммуну «трудниц». И начинается новый, с первыми шагами на пути к созданию той «спасательной станции», того «Ноева ковчега», которого так не хватало эмиграции.

Мать

Новый дом на 77 рю де Лурмель — запущенный особняк, фасадом прямо на улицу и на улицу неприглядную: заводские гаражи, невзрачные лавки, заборы, рабочие гостиницы, бистро. Улица грязная, шумная, с кривыми тротуарами и разбитой мостовой. Как все это не похоже на чопорную авеню де Сакс, на особняк, спрятанный в кудрявой зелени палисадника!! Зато новое помещение весьма удобно. В глубине — прилегающая к дому просторная галерея, самой судьбой предназначенная для будущей «столовки», и тут же под деревом, неким чудом затерявшимся среди каменных стен, — гараж. М. Мария сейчас же использовала его, устроив там церковь, посвященную ее любимому празднику — Покрову Пресвятой Богородицы. В устройство храма м. Мария вложила все свои художественно-декоративные, живописные и рукодельные способности. Роспись стен и стекол придала гаражу вид терема, а вышитые гладью панно — история царя Давида — оживили стены оригинальным разнообразием фигур, хотя и вызвали укоризну некоторых ригористов...

 — Смотрите, смотрите, — с веселым торжеством говорила м. Мария, показывая свою работу, — вон Саул, а вот тут Давид с гуслями, там Авессалом, а вот бедная Вирсавия после купанья расчесывает волосы.

С этим новым периодом ее работы связано раскрытие всех дарований м. Марии, ее духовное созревание. Знаменуется оно не только переездом в новое помещение, но и трагическим событием, которое, вероятно, бесповоротно обусловило ее путь: вскоре по приезде на рю Лурмель м. Мария потеряла свою дочь, юную, жизнерадостную, бурно-живую, одаренную, бесконечно дорогую ей Гаяну. Потеряла неожиданно. Молодая девушка вышла замуж и уехала с мужем в Москву, где вскоре заболела тифом и умерла. Те, кому случалось видеть в те дни м. Марию, не могли не почувствовать, что ее горе той меры и силы, когда оно кладет на всю последующую жизнь неизгладимый след.

Я была на парастасе по Гаяне: в тот вечер в Покровской церкви собрались все друзья, почитатели и знакомые м. Марии. Меня поразила тихая сила, с которой она переносила свое горе: ни бурных слез, ни рыданий, ни того бесслезного оцепенения, когда душа словно в обмороке от ужаса безутешности. Войдя в храм, прошла вперед, пала ниц и встала с колен лишь после «Вечной памяти», потом принимала выражения соболезнования от своих друзей, отвечала на расспросы. Что переживала ее душа в те минуты, в те дни — это ее тайна, о ней, быть может, знали только близкие ее, но к ней прикоснуться она дала всем, когда некоторое время спустя появились в печати стихи, проникнутые трепетом материнской любви и глубокой печали...

После смерти Гаяны м. Мария еще ревностней отдается своей работе. Горе не удержало ее, наоборот, неудержимо повлекло к осуществлению своего призвания. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что именно после тех дней, незаметно и естественно, как в жизни возникает и развивается все живое, начинает появляться в ее судьбе и жизни все полней, все ярче, все то «широкое-широкое материнство», которое ей открылось на кладбище. Внешне эта стадия ее