Воспоминания участников штурма Берлина - Анатолий Петрович Криворучко

Вдруг я увидел, что отбежавший в сторону боец энергично машет нам рукой. Голоса его не было слышно в шуме пожара. Мы подбежали к нему и увидели, что одна комната в первом этаже, хоть и полна дыма, но еще не горит. Рассудив, что за этой комнатой есть другая, с выходом на улицу, мы недолго думая влезли в окно. Ощупью по коридору, утопая в горячем пепле, мы действительно выбрались на улицу как раз в тот момент, когда над нашими головами загорелись стропила и начал рушиться потолок.

Свежий воздух, ветер, как хорошо дышать… Но надо искать новое пристанище. Разрушенных домов было сколько угодно, и я заночевал в одном из них. Думал, что теперь меня и пушками не разбудить, однако рано утром проснулся без всяких пушек. Словно толкнул кто-то.

Я поднялся, вышел на улицу и направился на огневые позиции тяжелых минометов. Там все было спокойно. Вчерашний наш приют уже догорал. Минометы стреляли каждые 2–3 минуты. Рядом слышалась трескотня автоматов. Время от времени над головой, будоража воздух, проносился вражеский снаряд и оглушительно взрывался неподалеку.

Осмотрев минометы, я собрался было заняться завтраком. Но тут прибежал боец из первой легкой батареи. Она стояла квартала на три впереди, рядом со стрелковым батальоном, который мы поддерживали.

Взволнованный, разгоряченный бегом, красноармеец доложил:

— Товарищ старший лейтенант, у нас миномет не работает, — и добавил: — Идемте, пожалуйста, скорее!

Так как мастера мои уже были разосланы, пришлось идти самому. Я торопливо собрался, взял сумку с инструментом, и мы пошли.

Без особенных препятствий пробрались мы к батарее. У миномета третьего расчета не работал подъемный механизм. С помощью командира расчета я разобрал миномет. Оказалось, что была несколько изогнута направляющая втулка ходового винта. Ее надо было немного подпилить.

В это время ко мне подошел командир второго взвода лейтенант Игнатьев.

— Скоро атака, — сказал он, — ведь мы поддерживаем пехоту. Уж вы постарайтесь… поскорее…

Железо упорствовало. Визга под напильником не было слышно, но я знал, что визжит, по тому, как идет инструмент. А управиться надо было как можно скорее, ведь и думать нельзя, что атака начнется, а орудие будет вне строя!

Когда такая мысль гложет мозг, то не замечаешь ничего вокруг. Рядом разорвался снаряд, меня бросило на землю, подымаюсь, а мысль все та же: «Успеть бы только».

Снова вздрогнула земля, снова, обгоняя друг друга, проносятся осколки. И опять, опять взрывы, осколки — явный артиллерийский налет, который как-то ощущаю, но не осмысливаю, потому что поглощен работой.

Налет прекратился. Засуетились минометные расчеты. И сразу же команда:

— Огонь!

Рявкнули пять минометов. «Эх, не успел! — мелькнуло в голове. — Но вот и конец. Готово. Теперь собрать бы побыстрей».

— Огонь!

Гайки завинчены. Винт идет совсем свободно,

— Расчет — к орудию!

— Огонь!

На сей раз стреляет вся шестерка. Темп огня нарастает. Там, где-то за домами, гремит «ура», врываясь в хор минометов.

Пехота пошла. А когда я вернулся к тяжелым минометам, там уже все готовились к переходу.

— Наши еще два квартала заняли, — сказал мне адъютант, бежавший в штаб.

Старший лейтенант Ю. Мартынов. Во втором эшелоне

Памятной ночью 26 апреля наш батальон перешагнул Шпрее и расположился у здания берлинской обсерватории. Гул артиллерии доносился издалека. Это значит, что бои идут уже в центре Берлина. Нам обидно, что мы не там, а топчемся у порога города — во втором эшелоне, и, может быть, нам вообще не придется принимать участия в этих боях. А ведь многие в батальоне припрятали за бортом шинели неведомо где добытый заветный кусок красной материи, в тайной надежде первыми взобраться на крышу Рейхстага. Зависть к первому эшелону вползает в наши души, и мы довольно понуро проводим отдых.

Но вот все пришло в движение. Приказано подниматься и проверить боеготовность. Старшина Марочкин вертится волчком, чтобы побыстрее раздать боепитание. Мои связисты хлопочут у аппаратов — одни старательно прозванивают, протирают капсюли микрофонов, другие сгружают с брички неприкосновенный резерв отборного кабеля, который мы специально берегли для Берлина.

Батальон получил задачу, двигаясь в северо-западном направлении между Шпрее и Ландвер-каналом, очищать кварталы, по которым уже прошел первый эшелон. Мы двинулись ночью. Но горящие здания, точно гигантские факелы, освещают нам путь, и света столько, что я свободно прочел табличку на одном из перекрестков: «Нойе Якобштрассе».

Наступаем безостановочно. У нас уже большой опыт уличных боев. Особенно многому нас научил успешный бой у Одера, в городке Гросс-Нойендорф. Бойцы идут быстро, уверенно, умело маневрируют, когда из зияющих провалов домов вдруг начинают щелкать пули.

Нам, связистам, стоит большого физического напряжения обеспечивать в этом непрерывном наступлении постоянную связь между комбатом и ротами. Работаем мы перекатами: две команды разматывают нитку вслед за командиром наступающей роты, третья подматывает освободившийся хвост линии. Всю эту ночь командир батальона майор Ковалевский не выпускал из рук микротелефонную трубку — то ему приходилось умерять пыл зарвавшегося вперед командира роты старшего лейтенанта Торадзе, то, наоборот, надо было подтолкнуть несколько медлительного командира другой роты капитана Пугача.

К 12 часам следующего дня комбат уже охрипшим голосом докладывал штабу полка, что задача выполнена, батальон прочесал на своем пути каждый дом — от подвала до мансарды — и закрепился в квартале Риттерштрассе. К этому времени КП батальона обосновался под аркой ворот какой-то фабрики, верхние этажи которой горели. Роты же продолжали продвигаться дальше к центру, и телефонист то и дело сообщал, что Пугач и Торадзе «переменили квартиру».

Чем ближе к центру, тем сопротивление врага сильнее. Хозяйство Ковалевского разрастается. Батальону приданы почти все виды боевой техники: самоходные пушки, мощные танки, минометы, артиллерийские орудия таких калибров, каких мы никогда раньше в батальоне не видели. Значительно усложнилась и наша работа связистов. Все приданные части тянули за собой кабель, и только опытный связист мог разобраться в этой густой разноцветной паутине проводов, что связывали штаб батальона с боевыми порядками пехоты, позициями артиллеристов, вышестоящими штабами, соседями и т. п. Круглые сутки телефонисты перекликались, корректировали огонь, запрашивали и докладывали обстановку, требовали боеприпасы, проверяли исправность линий.

За эти дни мы воочию убедились, как важна бесперебойная телефонная связь, когда бои ведутся на улицах, да еще застроенных огромными домами. Здесь командиру никакой бинокль не поможет — за развалинами и в дыму пожарищ даже на близком расстоянии нельзя увидеть свои боевые порядки. Для взаимодействия пехоты с приданными частями использовались ракеты, но для руководства штурмовыми группами самым надежным средством связи оказывался телефон. Все наше внимание было поэтому направлено на то, чтобы ни на одну минуту