Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Не моя сотворенность грех, а знание моей сотворенности, и тогда, в знании моей сотворенности, я виноват и за мою сотворенность, то есть просто: виноват, что я существую, живу. Христос освобождает от этой вины. Освободи меня, Иисусе Христе.

6 июля. Я всегда тот же самый и всегда не тот же самый. Бог — тот же самый в не том же самом — абсолютное синтетическое тожество. У меня разделилось: я тот же самый, во времени не тот же самый, то есть как бы изменяюсь.

Феноменально: «тот же самый» представляется мне во времени, которого нет, только как формальное, а не субстанциальное единство многообразия.

Ноуменально: субстанциальна моя инвариантность — лицо, взгляд, данный от Бога. Изменение же, сама временность и прехождение — только внешняя оболочка, варианты одного инварианта. Поэтому и мутит от времени, от самого прошло и проходит.

10 июля. Я читал, что «Исповедь» Августина совсем не так непосредственна, как это считалось раньше. Прошлое изложено не всегда так, как было, что подтверждается его же письмами. И это не забывчивость, а сознательно модернизированная реконструкция прошлого — так говорит автор статьи. Но можно ли провести точную границу между ноуменальным обнаружением, то есть ноуменальным раскрытием прошлого сейчас, и модернизированием его? Проецирую ли я настоящее, то есть сейчас, назад или, наоборот, прошлое сейчас открывается? Когда я сейчас вспоминаю Д. И., я вижу и понимаю его лучше, чем тогда.

И в прошлом, и в настоящем надо различать некоторое ноуменальное ядро и его явление. Ноуменальное ядро прошлого открывается сейчас, но в ретроспективном взгляде я вижу его явление, может, и иначе, не таким, каким оно было; но только явление, не ядро. Но что значит «каким оно было»? Самые подробные записи и свидетельские показания не могут восстановить его таким, «каким оно было». Помимо того, состояния одного рода пронизывают состояния другого рода, как множество иррациональных чисел множество рациональных. Ни один человек не может непрерывно иметь откровения. В промежутках он ест, пьет, спит, отвлекается и многое другое.

К. Holl — о Симеоне Новом Богослове: чувство, намеренно и искусно изображенное в литературном произведении, не обязательно надуманно и фальшиво, но может быть и истинным. Это относится и к Августину. И авторы псалмов, и пророки писали иногда стихами.

Снова о старых записях: рядом и глупое и умное, и плохое и хорошее, и низкое и высокое — что же такое человек? Что или кто я? «В чем достоинство человека? В ноздрях жизнь его».

5 августа. Я проходил мимо дома, где жил Д. И., и думал: каждый день я гуляю час, два и так же гулял 40 лет тому назад. Мне показалось, что тогда было так же и сразу же: нет, не так же. Что так же? Ощущение тайны. Что не так же? Всё не так же. Тогда тайна была почти нераскрытая, слепая, поэтому страхи, приметы, формулы безопасности. Теперь их нет: опасности пришли, потерь много, но тайна не слепая: открывается в сокровении и скрывается в откровении; и меч, пронзающий душу, и жало в плоть.

7 августа. Кажется, впервые понял или начал понимать, что значит умер, пресытившись жизнью. Это значит: примирился со всем и со всеми, с миром и с Богом, почил в Боге. Я ходил в Александровский парк, где 33 или 34 года тому назад возник третий разговор вестников, и снова всё было почти то же и уже совсем другое. Деревья, люди — всё это было совсем вне меня, чужое, уже не мой мир. Не в том смысле, как я писал в «Свердловских трактатах», но именно мой мир сейчас — не мой, а тот, не мой мир, — мой. Он уже не страшен. Я хожу по улицам, по дорогам, и всё, что было, и все, кто были и кого нет, — со мною, а то, что есть, что вижу глазами, — вне меня. И моя лестница Иакова уже не жало в плоть. Это хождение по улицам — молитва; молитва и тогда, когда не читаю молитв. Я один перед Тобою, с Тобою, и всё, что было, и кто были, и она, со мною перед Тобой, в Тебе.

Жало, конечно, осталось жалом и пусть жалит больнее, и бремя пусть будет тяжелее, но приходит какая-то отрешенность, я отрешаюсь от себя самого, от мира, от всего, с чем и с кем встречаюсь. Проходит образ мира сего.

И тогда была некоторая отрешенность и даже предчувствие жала в плоть: ведь погрешность была именно погрешностью, недостатком и, как недостаток, достоинством и совершенством. Было почти то же, что и сейчас. И какая-то удовлетворенность, примиренность и благоговение было и тогда. И всё же не то, совсем не то, хотя и то же. Различаются как начало и конец того же самого. И предчувствие жала в плоть, самое сильное экзистенциальное предчувствие, еще не экзистенциальное присутствие жала в плоть. 33 или 34 года тому назад было экзистенциальное предчувствие, предсуществование того, что стало и есть сейчас.

31 августа. Кьеркегор мне сейчас так интересен, потому что я нахожу много общего между им и моей философией еще до 1954 г., когда я впервые познакомился с ним. Даже не общее, а иногда то же самое, только на разных языках. Исходный пункт один — Благая весть, но он отталкивается от Сократа, я — от Пиррона (апория — «Вестники»). У него Schwermut, у меня игнавия, игнавия лишена эмоционально-психологического оттенка, свойственного Schwermut. Он лиричен, я боюсь лиричности и в жизни, и в своих вещах. Он полемичен, я не выношу полемики. У него демонизм эротически окрашен, у меня скорее человек из подполья Достоевского. От этого же, должно быть, он обращал особенное внимание на Aneignung, Existenzmitteilung, я — на Existenzlehre, которую он отрицал, мне кажется, неправильно, тем более что у него есть и Lehre, а не только Mitteilung. У него сохранился романтический и гегелевский жаргон, я полностью освободился от них. У него сохранились еще гегелевские пережитки — синтез, триады, у меня — скорее кантовские. У него триадичность, у меня — дихотомичность. Он идет от теологии к философии, я — от философии к теологии, хотя общая основа — Благая весть — та же. Но если сделать некоторый перевод терминов, суждений, высказываний с его языка на мой, иногда (очень часто) получаются удивительные совпадения. Но всё это мне сейчас не нужно, это старое, уже умерло. Не моя философия, она мне и сейчас