Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

помогает для теологии, и не философия вообще, а мой интерес к ней. Поэтому, говоря словами Кьеркегора, у меня и получилось сейчас не Wiederholung, a Erinnerung, и от этого — Verzweifelung и потеря непрерывной молитвы, к которой я всё же приближался и прикасался.

2 октября. Кьеркегор искал читателя, который бы его понял и тогда отверг, потому что человек — повод, учитель один — Бог.

Понять — это значит: целиком принять и целиком отвергнуть. Поэтому Хайдеггер, Сартр, Ясперс, Бультман, вообще философы, философствующие ни о чем, не понимают Кьеркегора. Они частично принимают, частично отвергают, дополняют другими: немного тут, немного там, как говорит пророк Исаия.

Сейчас, в четвертый раз читая Кьеркегора, я понял его; раньше я только находил удивительные религиозные совпадения. Сейчас могу сказать: я целиком принимаю его и целиком отвергаю.

«Целиком принять», может, потому и равносильно «целиком отвергнуть», что оттенок оттенка моего высказывания моего существования — моя первородная ложь. Целиком принять — целиком сделать своим — целиком отвергнуть себя.

Лет 6–7 тому назад я рассказывал маме о кибернетике и ее чудесах. Неожиданно мама сказала: скоро люди дойдут до того, что будут есть друг друга. Здесь действительно есть какая-то связь: кибернетика, неопозитивизм венской школы, историзм и герменевтика, понимание без того, что понимается, философы, философствующие ни о чем, духовное одичание, людоедство.

15 октября. Бог ничего не забывает, и 16.Х.[1963 г.] Он поставил меня в такое положение, что и я уже ничего не могу забыть. Он всегда в этой вечной и всегда живой памяти, а моя память в неустойчивом равновесии, и я всё время падаю, и восстанавливаюсь, и восстанавливаясь падаю. Его вечная память — реальность, моя — только заповедь мне, чтобы не усохла душа моя, живое, неустойчивое равновесие. И когда я утверждаюсь в нем, я падаю, когда же падаю, Ты подымаешь меня и держишь: разоблачаешь мое самоутверждение в любом равновесии, чтобы оно не было моим, а Твоим, чтобы не было никакой устойчивости, повседневности. Поэтому становится так стыдно, когда что-либо забываю. Да не усохнет душа моя.

12 октября. Моя лестница Иакова, а сейчас мое жало в плоть — как моего личного отношения к Тебе, чтобы оно не стало автоматизмом мысли и повседневности. Поэтому каждый день прошу: помоги и мне, окаянному, моим жалом в плоть, чтобы было больнее, бременем Твоим, чтобы было тяжелее, дай знак Фомы, чтобы бодрствовать мне днем и ночью.

17 октября. Жало в плоть — личный коэффициент веры, чтобы вера была живой. Если без страдания нет веры, то нет и без жала в плоть. Иначе устойчивое равновесие, автоматизм повседневности. Но если печаль только о земном, то и жало в плоть не поможет. Может ли быть печаль только о Боге, без всякой земной печали? Не знаю.

Было ли жало в плоть до 16.Х.63? Было: и игнавия, и истина нулевой степени, и оно. Но была еще и привязанность к земному через мою лестницу Иакова, которой я был нужен и которая мне нужна. Всегда должно быть жало в плоть, чтобы равновесие было неустойчивым и поддерживал меня не я сам, а Бог.

15 ноября. Мое первое дело: быть одному. Тогда я не один: с Тобою. Мое второе дело: быть одному и писать. Мое третье дело: вместе радоваться и бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Но оно не удается мне, а если бы удавалось, было бы первым: где двое или трое собраны во имя Мое, там буду и Я. Поэтому бессмысленны все встречи сейчас, и виню я в этом себя: только теоретическая вертикальная соборность без горизонтальной.

Правда, суетного предвкушения встреч уже нет, скорее тягостное ожидание.

У меня сегодня некрасивое, мелкое чувство беспредметной озлобленности: мне надо продолжать «Видение»; и я не могу продолжать, потому что надо идти на выставку М. Ш[емякина]. И это мне не надо. Там будут встречи и мне надо будет говорить. И это мне не надо. Мне придется задержаться часов до 6, так надо. И это мне не надо. А то, что надо, — быть одному, до 6 ч. не удастся. А когда приду домой, будет или рассеяние, или слабость духа, или физическая слабость, которая тоже есть слабость духа.

6 декабря. Когда я был молод, еще в 20-е гг., мне казалось, что всё, что было, и приятное и неприятное, и хорошее и нехорошее, — всё не случайно и к лучшему: какая-то естественная теодицея. Но эта телеология, как естественная, была детерминирована, поэтому — страхи, приметы, предосторожности. В «Вестниках» я понял случайность и контингентность — частный случай и небольшую погрешность в некотором равновесии, поэтому же и нетелеологичность некоторых событий в моей жизни — второй и третий разговор из «Вестников». 17.VIII.34 г. было для меня абсолютно непонятным, через год я написал: выпал год жизни; зачем? не знаю. Это уже отрицание всякой теодицеи, не только детерминированной. С войны у меня начинается ощущение новой теодицеи, недетерминированной и недетерминируемой, но определяемой Провидением. Сильнее всего это ощущение было в отношении к моей лестнице Иакова. И за последние три года это ощущение стало еще сильнее. Индетерминированная теодицея не исключает моих ошибок и возможности лучшего: да, было много плохого, много моих грехов, за которые и сейчас мучаюсь, и первый — мое легкомыслие и слабость духа в отношении к моей лестнице Иакова. Многое могло быть лучше, и сейчас было бы легче. И всё же во всём этом, в моем грехе, в моей глупости, в моей пошлости — во всём, вернее, сквозь всё это я вижу Провидение, руководившее мною всю мою жизнь. Это уже индетерминированная теодицея: могло быть лучше, многое могло быть лучше, и всё же Провидение руководило мною, и к лучшему. Небольшая погрешность вошла в телеологию, и теодицея стала индетерминированной и определяемой Богом.

23 декабря. Даже самый лучший из всех людей если он считает себя лучше своего соседа, то он слеп. Вот что значит: чтобы видящие стали слепы. Потому что самый лучший — видящий. Это ноуменальный сдвиг всего строя души, Божественное mysterium tremendum.

Недостатки, пороки и грехи другого человека я пойму, если найду их в себе. Если я их не реализовал, а другой реализовал, то есть осуществил, то не потому, что я лучше него, а потому что у меня были какие-то задерживающие стимулы, большей частью не нравственного и не религиозного порядка, и очень часто просто трусость: боязнь нарушить свой покой, боязнь мнения своих знакомых и другие. Но и достоинства другого человека я найду