Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

абсолютную свободу, но и свободу выбора. Хоть бы она оставалась, я знал бы, что вредит мне, и завопил бы громким голосом. А здесь и вопить нет сил. Когда я не один, а с моим ближним, дьявол является мне как внутреннее ничто, замыкающее мне рот, изгоняющее меня из общения святых, из соборности, из открытости. Я говорю: дьявол, но здесь какой-то омерзительный союз дьявола с моим грехом, их заговор против меня, а я один, бессилен. Это бессилие тоже грех, но что делать — я не знаю. Так бывает в страшных снах: страшное приближается ко мне, а я парализован — знаю, что надо закричать, чтобы проснуться, и не могу закричать. Господи, разбуди меня, дай вопль, Эли, Эли, лама савахфани.

Может, мой грех был в том, что я увильнул от разговора о нашем М.? Но ведь и в этом я виноват, вина на мне, что мне делать, Господи, либер Готт, Готтеньки, Обрах Монес, афтун.

Кьеркегор говорит: дух увидел себя, осознал, устремился вверх, но сам, своими силами ничего не может. Тогда видит перед собой пропасть, в которую он неминуемо свалится, от страха — страха ничто — у него кружится голова, его мутит, он падает в пропасть: ты полетишь, как камень зыбкий, в сияющую пустоту. Только никакой божественной улыбки при этом нет, одно невыносимое отвращение к себе самому, к ничто во мне, как бы сегодня ночью, невыносимое отвращение к дьяволу в форме ничто, заполнившего меня, заключившего союз с моим тайным, неизвестным мне грехом; дьявол и мой грех, восставшие на меня. Помоги, Господи, Эли, Эли, лама савахфани.

Дьявол — это безличная вата, о которой говорил Стерлигов, вата, замыкающая мне рот, отделяющая меня от других.

Ты дал мне понять, что грех моего ближнего — мой грех, как ребе Суссия, я воплю: Боже, до чего я мерзок, не мой ближний, а я, я мерзок, даже тогда, когда он согрешил, вина на мне. Его грех бесконечно меньше моего, моей вины его греха. Но его бесконечно малый грех причиняет ему бесконечно большое страдание, и вина на мне. Освободи, Господи, его от его бесконечно малого греха, тогда и я буду освобожден от моей бесконечно большой вины за его малый грех. Помоги нам, Господи, яви Себя нам, дай знак Фомы.

У индусов есть, кажется, формула святости: я есть ты. Я всё время чувствую: я не ты. Твой грех — мой, на мне вина греха моего ближнего, но я только мучаюсь, не могу освободить моего ближнего от страдания его греха — от моей вины его греха — от моего греха. Я есть ты в грехе, это я чувствую, но в прощении греха я один перед Тобою, я не могу передать ему то, что Ты даешь мне, тогда снова я не ты, снова в грехе и, идя к Тебе, не могу захватить своего ближнего. Тогда Ты снова отталкиваешь меня от Себя и снова, отталкивая, притягиваешь, и снова иду к Тебе, и снова я есть ты в грехе, и Ты прощаешь меня, а я не могу передать ему Твое прощение, и Ты отталкиваешь меня и, отталкивая, приближаешь. Господи, рассеки этот круг, останови это бесконечное движение, этот безумный бег, дай знак Фомы.

29 января. Ин. 11:33. Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею иудеев плачущих, Сам ВОСКОРБЕЛ ДУХОМ И ВОЗМУТИЛСЯ.

Кажется, никогда я не писал о моем богоборчестве в настоящем времени, всегда в прошлом, то есть как то, что было: я обнаруживал его в прошлом, например в самооправдывании, и каялся. Не потому, что я боялся написать, так мне кажется, а потому, что настоящее богоборчество — это не тупое внешнее фрондирование, не сознательное, а бессознательное восстание на Бога, какая-то полускрытая глубина моего греха, какое-то ядро моей глубокой мысли, ее основной тон. Этот основной тон скрыт от меня, я обнаруживаю его в каком-то верхнем обертоне, поэтому записываю позже и в покаянии, а не потому, что боюсь записать; хотя это и страшно. Вот почему я привел эту цитату: Сам Сын Божий воскорбел духом, и возмутился, и нам завещал возмущаться. Без этого возмущения нет живой веры. Но Бог обращает это возмущение против Него обратно на меня же, этим возмущением Он ведет меня к Себе; тогда я «отрицаюсь и раскаиваюсь на пепле и прахе». — Иов.

Я не могу не восставать на Бога, даже мелочно спорить и пререкаться с Ним; не могу, потому что он требует этого от меня. Неверующий не понимает, фарисей лицемерит, уверяя других и себя, что он не восстает на Бога, как это уверяли друзья Иова. Но Бог оправдал не их, а Иова. Но это богоборчество тайное, Иов высказал самые тайные мысли человека, и именно верующего. Поэтому Бог и простил Иова и примирился с ним.

14 февраля. Я боюсь ощущения или сознания моей нужности для кого-то, то есть что я нужен кому-то, что я какой-то оракул, что-то из себя представляю. Я всегда знал и знаю, что то, что я писал, нужно всем, но никто этим с 1941 г. не интересовался, и мои вещи были сами по себе, а я, каким я являлся другим, был другим. Вернее, я и был тем, чем были мои вещи, никто ими не интересовался, и это было хорошо. И была у меня моя лестница Иакова, стержень жизни, а глупые, пошлые прихоти были в стороне, это был не я. Я был в моей лестнице Иакова, которая вела меня к Тебе, и в моих вещах, в которых Ты открывался мне, которые Ты открывал мне. Я ничего не представлял из себя, Ты был всё. И вот всё изменилось. Ты убрал от меня мою лестницу Иакова и дал мне взамен жало в плоть. И всё, кроме Тебя, мне стало неинтересным. Я снова пишу, но вещей не делаю, мне стало это безразличным — всё равно. Может, единственная вещь, которую я делаю сейчас, — эта тетрадь. И вот, когда мне стало безразличным, хорошо ли я напишу или плохо, что скажут о вещах моих другие, представляю ли я из себя что-то или кого-то, мои вещи стали читать, я стал чем-то. И это так фальшиво и глупо, что я что-то, а не ничто, как был до 16.Х.63. И еще хуже приятность, которая иногда появляется при встречах. После этого невыносимое отвращение и к фальши быть чем-либо, и к приятности. Я был что как ничто, теперь же в встречах — как