Свой остров - Ааду Хинт

женщинами-коками, стюардессами и всем прочим, что туда прилагается. «Капелла», во всяком случае, судно приличное, по крайней мере, общих оргий здесь быть не может — фамильярности между начальством и подчиненными тут запрещены и дисциплину держат.

Набор команды составлял половину всех забот на судне. За людьми из города надо было смотреть в оба. Деревенские работали больше и требовали меньше, но и с ними приходилось быть настороже. Чем плут хитрее, тем он более просто себя ведет. Но самые лучшие мужики в общем-то шли с островов, с Кихну и Муху, с Хийу и Сааремаа.

На этот раз он взял на судно своего единокровного брата Эрика. Юрис повернулся, снял трубку и позвонил в машинное отделение.

— Третий механик слушает.

— Как там новый триммер, довольны?

— Не знаю еще, да чего там, господин капитан.

— Как это чего там?

— Ну, ничего.

Что он там крутит, этот третий! Парень худой, в силу не вошел, и от гимназического свидетельства ему при такой работе — лопатить уголь — скорее беда, чем польза. Или уже пронюхали, что триммер доводится кепу братом, и теперь стараются сделать хорошую мину... Юрис приказал, чтобы брали уголь с левого борта, там его в бункере больше, судно дает в ту сторону небольшой крен, — и повесил трубку.

...Были ли они единокровные братья? Видно, все-таки были, ибо тогда с какой стати Пээтеру Канню, таллинскому фабричному рабочему, человеку женатому и отцу семейства, было посылать через каждые два месяца кылуской Юуле в сааремааское захолустье определенные гроши. Да, все же были, иначе зачем бы матери давать ему адрес Пээтера Кання. Две ночи он на правах родственника даже ночевал там. Эрику тогда было лет десять, а Мартин уже ходил в среднюю школу. Когда он через два года снова наведался к Пээтеру Канню, то ни в чьей помощи уже не нуждался. Хотя в тот раз его и охватила злость к отцу, может, именно потому, что отец пытался быть настоящим отцом.

— Оставь, есть дела и почетнее контрабандного спирта.

— Сыну кылуской Юулы сойдет.

В следующий раз он напился и учинил скандал.

Вскоре после этого было первое декабря[44]. Пээтера Кання, командира одного из отрядов, арестовали и расстреляли. А жизнь шла своим чередом. Сегодня, когда он в Морском клубе увидел в длиннющем списке желающих получить работу фамилию Каннь и познакомился с бумагами — правда, в его матросском свидетельстве не было еще ни одного плавания, — он взял Эрика триммером.

— Ну как, помнишь еще меня? — спросил капитан, когда записал его в судовую роль.

— Помню... Я знаю.

— Ведь мы — родственники.

— Да, мать, бывало, рассказывала...

Парень выкал — иначе и не годилось между капитаном и триммером, — и разговор зашел в тупик.

Капитан Юрис глянул на компас — судно шло по курсу — и вышел из рулевой. На мостике маячил штурман, издали, из темноты, наплывали огни парохода.

— «Элизабета» — ждали со дня на день, — сказал старый Тянак.

Капитан спустился по скользким от снежной слякоти железным ступенькам на палубу. В полуоткрытом люке бункера проглядывал свет. Юрис оперся руками о край люка, нагнулся и заглянул вниз. Сперва он ничего не увидел, потому что керосиновая коптилка тускло дымила, — надо будет сказать механику, чтобы они провели сюда электричество! — потом глаза различили щуплую, тощую фигуру, которая копошилась у задней стенки бункера. Эрик ухватился за оглобли тележки, напрягся, как слабый вырывающийся стригунок, и, сдвинув с места груз, полубегом понесся с ним к отверстию бункера. Здесь он перевернул тележку, часть угля с грохотом посыпалась в нижний бункер, часть осталась на краю отверстия, и вверх взметнулось густое угольное облако — капитану пришлось даже отпрянуть от люка.

Когда он вновь заглянул вниз, Эрик сгребал оставшийся возле отверстия уголь и все еще не замечал капитана.

— Сколько вахт протопите этим бункером?

Лопата звякнула о шпангоут, и Эрик поднял вверх свое измазанное детское лицо. Он опешил и, кажется, не понял вопроса.

— На сколько вахт отсюда еще хватит? До стены уже дошли?

— Стена — да, она там, позади, — нет, там еще навалом.

Юрис не смог сдержать улыбки. Совсем еще зеленый, в этой работе не знаешь ни дня, ни ночи. И все же он почувствовал к Эрику странную нежность, готов был помочь ему перевезти несколько тележек угля. И явно эта нежность прозвучала в его голосе, когда он сказал:

— Ну, тогда давай!

— Да, да, господин капитан.

Юрис вернулся в штурманскую. Взгляд его задержался на пальто и галошах Марана, которые писатель оставил за дверью лоцманской каюты. Пощупал пальто, оно было тонкое, придется завтра подыскать ему что-нибудь получше, не то еще заболеет. Галоши новые, и внутри прикреплены именные металлические буквы ХМ. Харальд Маран. Писатель... Хм... писатель...

И тут же Юрис явственно увидел лицо и глаза маленького Рейна. Сынишка улыбался и протягивал к нему свои маленькие нежные ручонки. Может, проснулся и позвал маму — может, даже отца, Рейн в последнее время уже не чуждался и не боялся его.

«Папа, шоколада!»

Юрис сунул руку в карман. Лакомства там не было, а пароход все отдалялся и отдалялся от маленького попрошайки. И тут пальцы нащупали плоский ключ от квартиры. Он поразился этому, выхватил ключ и уставился на него, Утром надо будет отдать Еве, чтобы не забыть потом. Однако в ключе было что-то родное, и Юрис передумал. Пусть остается, Ева может заказать себе новый. Он спрятал ключ в бумажник.

Затем глаза его снова остановились на пальто и галошах Марана. Надо будет завтра намекнуть, чтобы он убрал свое барахло отсюда в каюту. Юрис спустился в салон и оттуда тихо прошел к себе. Однако свет горел — Ева проснулась.

— Я беспокоюсь о сыне, — прошептала она.

— Там же твоя мать, они позаботятся о нем.

Наступило молчание. Мысли Юриса снова вернулись к Марану. Зачем на судне этот человек? О чем он тут напишет? Да и что тут вообще писать?

— Откуда ты его знаешь?

— Кого? — спросила жена.

— Ну, Марана. По-моему, он странный.

— Как странный?

— Выглядит каким-то ветрогоном.

Ева оттолкнула его руки.

— Что тебе в голову взбрело? — спросила она медленно, почти со злобой. — Ты