Свой остров - Ааду Хинт

Окно снова застеклили, думаю, что и с тобой ничего не случилось, во вчерашней газете было сообщение, что вы в Лондоне и еще не отплыли. Но сама я простудилась на сквозняке и сегодня ходила к врачу. Он велел сделать рентген, сказал, что у меня слабые легкие. Велел мерить температуру, хорошо есть и отдыхать. Завтра сделаю рентген, половину выплатит больничная касса.

Мне надолго запомнился вечер, когда ты уплыл. Я повторяла тихо твое имя и махала тебе рукой, но ты уже не видел. Потом медленно, насовсем исчез из виду, и тебя уже не было рядом. Конечно, я горевала и всю дорогу домой плакала. После я иногда ходила на пристань. Знаю ведь, что «Капелла» в Англии, и все равно тянет. Бывает страшно, потому что на пристань приходят определенного рода женщины, ужасно, если и меня сочтут такой!

Карин собирается замуж и все время поет: «Среди цветов безбрежных»! Есть тут один шофер — пьет, и какой-то он странный. Я отговаривала, но разве это поможет.

Посылаю тебе этот тоненький носовой платок, он умещается в письме. Когда придет весна, отправлюсь в Вескиметса и соберу ночных фиалок под березой, где мы летом сидели. Книгу, которую ты мне дал, я прочла. Я не все поняла, но думаю, что из забастовок ничего не выйдет, пока люди не поумнеют и не станут держаться сообща. У нас одна девушка-кружевница хвалится, что она революционерка, а сама пьет, курит, и у нее полно парней. Когда ты говоришь об этих вещах, я верю, но когда читаю об этом в книгах или слышу от других, то не верится.

Ох, Эрик, иногда я так тоскую по тебе, хочу, чтобы ты был рядом-рядом. Ты должен послать мне новую фотографию, потому что старая почти истрепалась».

Мало что осталось и от письма и фотографии самой Лины. В этой раскачивающейся клетушке все связи с далекой крошечной родиной обретали многократный смысл.

Он положил письмо и носовой платок между страниц «Коммунистического манифеста». «Когда ты говоришь об этих вещах...» Разве с ним самим происходит не то же самое? Когда Мартин пишет из Тарту, то я верю в революцию, но, оставшись наедине, я уже...

Бу‑Бу прыгала между койками Кээрда и Вихалемма. Три-четыре прыжка на полу — дальше цепь не пускала, а снять цепь было нельзя, обезьянка принялась бы за шкаф и все бы там разворошила.

Эрик прислонился спиной к стене кубрика, отыскал карандаш и стал писать:

«По пути из Лас Пальмаса в Батхури, 2 февр. 1927.

Брат!

Ждал твоего письма в Лас Пальмасе. Часть этой жизни и состоит в ожидании писем. Когда закреплены причальные концы и служащий конторы появляется на судне, то все — от полубака до салона — вскоре разделяются на две группы: одни — это те, кто получил письма, и другие, оставшиеся без них. В Лас Пальмасе без письма остался я.

Ты в последний раз писал, что нет обстоятельств, в которых нельзя было бы содействовать в той или иной мере крушению существующей капиталистической системы. И то, что я работаю у брата, мол, ничего не значит.

Нет смысла, находясь в такой дали друг от друга, заводить спор, лучше я опишу тебе истинное положение дел.

Капитану с самого начала было ясно, откуда я и кто я такой. И когда я сам в своем сознании начал превращаться в кровного брата капитана, это нисколько не повлияло на отношения триммера и судовладельца — если между ними вообще могут быть какие-то отношения. Капитан на судне — бог на небе, триммер же какая-то малозначащая букашка. Зато с каким недоверием стали относиться ко мне товарищи.

В сочельник на пароходе устроили рождественский вечер. Из Эстонии с собой были взяты елка, свечи, вино, ром, даже спели «Одна розочка поднялась» — первый штурман, старый Тянак, оказался верующим. Всех свободных от вахты пригласили в салон. Я был там впервые. Я, человек с полубака, был просто ошарашен. Словно из подвальной комнаты вошел в квартиру-люкс — вначале не верилось, что на одном и том же пароходе могут быть два таких разных помещения.

Маран пропел старому хвалебную оду (капитана все зовут старый — это не ругательство, скорее честь) и чуточку полебезил также команде. Одним словом, речь, какую партийные деятели держат по какому-нибудь торжественному поводу, Мне даже показалось, что Марану мало писательской карьеры, он хочет попасть еще и в Государственное собрание.

Конечно, слова о добром согласии пришлись по душе команде. Три штурмана и три механика — офицеры — чего им быть против того, чтобы жить в добром согласии. Едят в кают-компании, у каждого своя каюта, на шестерых одна ванна, получают в два или три раза больше других и чувствуют, что все это они заслужили. Ответственность, обязанности, образование, усердие и все такое, против чего действительно ничего не скажешь. Кроме них три младших офицера: боцман, плотник и помощник механика и все они тоже снабжены офицерскими почестями, отсутствуют только дипломы, — они тоже не имеют ничего против доброго согласия.

А команда?

После Марана слово взял капитан. Мне было любопытно, думал, что же он теперь скажет. Во всяком случае, Марана он видел насквозь, слегка поиронизировал над господином писателем, зато с подчиненными обошелся по принципу — разделяй и властвуй. Боцмана, старшего матроса и одного из кочегаров одарили месячной зарплатой, другим, кто прослужил поменьше, дали по три четверти зарплаты, семейным накинули на детей. Но были и такие, кто лишь на курево получил, — я в их числе. Единственное благо — что не курю, гроши эти можно истратить на что-нибудь другое.

Когда после этого стюард, доверенное лицо Союза моряков, повел речь о требовании профсоюза повысить зарплату, то это было тактической ошибкой. Капитан рассердился и поставил на голосование, чтобы раз и навсегда положить конец этой «союзной болтовне». За профсоюзные нормы были только мы вдвоем со стюардом, остальные словно воды в рот набрали — прежняя система вполне годится. А до этого на полубаке кричали за эти нормы...»

Руки у Эрика вспотели, пальцы были мокрые. Машина работала, хотя казалось, что пароход стоит на месте. И тут вдруг Эрика охватил страх. Только бы выдюжить сегодня, может, завтра появится ветер? Натянули они брезент или нет?