Свой остров - Ааду Хинт

— Брось ты — я прочитал книгу Марана — одна любовь и... Я же знаю, как живут на побережье, не такая она, эта жизнь, как описывает ее Маран.

В каюте установилось долгое молчание. Ева была по- настоящему рассержена. Боже мой, что знает Альберт о литературе. Маран получил общее признание. Один роман Марана даже переведен на финский.

До Юриса начало доходить, что он был неосторожен, возможно, и несправедлив. В самом деле, нельзя же судить о человеке с такой легкостью. Он снова нащупал руку жены и виновато сказал:

— Ладно... Я подумал, что ты вдруг начнешь заглядываться на этого Марана.

Ева звонко рассмеялась:

— Глупый, с какой стати мне заглядываться на ветрогонов, надо уметь ценить настоящих мужчин.

— Но ведь ты не считаешь Марана ветрогоном.

— Он не ветрогон. Ты лучше расскажи, как у твоего брата идут дела. Эта работа слишком тяжелая, надо подыскать ему что-нибудь полегче. Парень выглядит достаточно интеллигентным.

— Ничего, пусть привыкает. Мне в свое время было куда труднее.

— Тебе — у тебя кость вполовину шире и весишь ты вполовину больше его. Ты сильный.

— И у меня с рождения не было этой силы — жизнь заставляет быть сильным. — Размякнув от слов жены, он привычно обхватил ее. Затем они молча лежали рядом. В радиаторе шумел пар, в каюте было тепло, и Ева снова заснула. Она дышала все медленнее, и Юрис отправился на свой диван.

Однако и теперь он не мог уже уснуть. Его чуткий слух улавливал небольшие отклонения в работе машины, различал шаги штурмана и матроса на мостике. Затем склянки наверху отбили смену вахты.

Лишь к утру капитану удалось сомкнуть глаза.

ПОЛУБАК

Шторма не было, но Северное море все же давало о себе знать. Клеенка была скользкой, карты норовили соскользнуть со стола. А так как не было беспристрастного человека, который бы держал их, то из покера тоже ничего не получилось.

— Неча с иголкой на войну ходить! — сказал триммер Вихалемм и выложил туза.

Мынту надеялся на эту взятку. Увидев туза, который увел его десятку и короля сидевшего напротив игрока, он подумал, что дело тут нечисто.

— Прочь руки, гнида! Откуда ты туза выудил?

Теперь обозлился Вихалемм. Он хлопнул картами о стол, откуда они разлетелись на пол. И остальные трое швырнули свои карты. Юнга начал быстро подбирать их. Это были хорошие английские карты. Пачка в Бристоле стоила целых два шиллинга.

— Ну и звери, настоящие звери, — тихо ругался юнга.

В следующее мгновение слышался только напряженный гул двигателя и чувствовалось, как рыскает судно в полуштормовом море. Вихалемм выпрямился. Это был молодой, но дюжий, достававший почти до потолка кубрика парень, он угрожающе пошатывался вместе с судном, которое кренилось то в одну, то в другую сторону. Однако настоящая ссора все же не разгорелась.

— Чего задираешься, — сказал Общественный Деятель. Он видел, как Вихалемм дрался в Марселе — удар, и противник на полу. Но то были итальянцы, а здесь все свои ребята. Стоит кепу пронюхать, и каждый скоро недосчитается тысячи марок.

— Чего задираешься, — успокаивал он набычившегося Вихалемма и тут же погладил Бу‑Бу, мартышку Кээрда, в последнее время она была не в духе и хандрила. — Старый все равно свалит на вино. Жалко будет, если мужики на трезвую голову сами себе кулаками вывернут карманы.

Напоминание о вине немного смягчило мрачное настроение. Долговязый триммер прислонился к стенке кубрика. Чертов сырвесец! — он смотрел на Мынту исподлобья. Но слова эти прозвучали уже не столь злобно, разговор перешел на предстоящее веселье. Хотя «Капелла» и была приобретена за контрабандный спирт, капитан Юрис обычно не терпел на судне выпивох. Лишь один раз в году, в рождественскую субботу, устраивал он экипажу праздничный ужин и позволял себе и мужикам умеренное возлияние. Конечно, тех паров, что в пивной, не набирали, но у двух-трех матросов в изножье коек всегда бывали припрятаны бутылки шерри, и старый не делал из этого историй. Теперь у капитана жена и писатель на борту, того и гляди еще бал закатит.

Грубоватый, с шуточками разговор все разгорался, делая резкие, неожиданные повороты, касался пережитых в рождественские вечера штормов, переходил в воспоминания о кутежах и тут же переносился в детство, с его идиллическими рождественскими картинками. Как у волн имеется своя глубина и высота, которые не задевают нижних слоев океанских вод — каким бы сильным ни был ветер, — так же пребывали в ограниченном пространстве и мысли мужиков, и их личные отношения. Некое дружеское, компанейское чувство не позволяло разговору стать слишком серьезным. Ругали на все корки Леппа, второго механика, из зависти низводили до потаскухи жену капитана, мол, таких, как она, в кабаках Бордо бери за десять франков, писателя называли выскочкой и чернильной душой. Капитана, известное дело, величали буржуем, лупоглазым четырехрогим бычком, и пусть-де юнга загодя присмотрит веревку и крюк, куда его вздернуть.

Потом разговор перешел на заработки. Не грех бы вечером спросить, до каких пор здесь будут обдирать, на доброй половине судов уже действует коллективный договор.

— Пусть тот говорит, у кого ногу жмет, — сказал сырвесец Мынту. Он был третий год на «Капелле», человек семейный, и Юрис платил ему больше, чем тот получал бы в соответствии с установками Союза моряков.

— Тебя, знаешь ли, и не просят. Большинство мужиков получают меньше твоего — вот и не суйся куда не следует!

Мынту промолчал. Сердито сплюнул, посмотрел на часы — черт возьми, когда же это время еды подойдет — и плюхнулся на койку. Юнгу позвали на палубу на помощь, и за столом остались трое свободных от вахты мужиков: Общественный Деятель, триммер Вихалемм и матрос Хагьяс, который, вопреки обычаю палубной команды, частенько наведывался к кочегарам.

— Что за птица этот новенький?

— Капитанская родня, известное дело, чьей стороны держится.

— Сродственничек! Брат, полубрат, черт бы его драл!

Кто-то спускался по трапу, и голоса мужиков за столом стихли. И только после того как шаги удалились к матросскому кубрику и донесся голос боцмана, стали допытывать Мынту, что за человек этот новенький. Мынту ведь тоже островитянин и должен знать. Но Мынту ничего не знал. Мынту был с