Свой остров - Ааду Хинт

Дальше письмо не пошло. Не мог ухватить того, о чем хотелось сказать брату. Собирался влиять на мужиков, но теперь ему самому передалось что-то от их грубоватого жаргона.

Мысли снова перекинулись к предстоящей вахте. Если удастся очистить печи и вывезти шлак, то в котельной будет уже не так страшно. Сегодня надо будет взять кочергу потяжелее, легкая забирает много времени, и пар падает.

Странно, что сегодня не ломит спина. Только руки мокрые и голова тяжелая. Сейчас бы снега, немного снега! Бедная Лина — он купит ей в Африке какого-нибудь негритянского идола, ей нравятся всякие слоники и поросятки на счастье.

Склянки отбили полдвенадцатого. Вихалемм принес обед. Картошка, подливка, кисель — ненамного хуже, чем у начальства. Нет, что ни говори, а этот кок мужик что надо в сравнении с прошлогодним, сказал Вихалемм. В Северном море давали апельсиновые корки, а в Африке соленую свинину.

О работе много не говорили — чего опасались, то и было. Слабый, не обгонявший парохода ветерок дул прямо сзади, и хотя в помощь вентиляторам навесили брезент, пользы от него не было никакой.

Без четверти двенадцать. Нет, еще пяток минут. Теперь Рутс и Эрик пошли. Пароход плыл порожняком и выступал высоко над водой. Три голых матроса, соорудив на головах тюрбаны из белых полотенец, соскабливали с радиокаюты старую краску. Стоявшее в зените солнце явно и им доставляло муки.

Кочегар впереди, триммер сзади — спустились они по многочисленным железным маршам вниз, в машинное отделение. Падавшие на кожухи цилиндров капельки масла вскипали и пузырились. Махина в тысячу триста лошадиных сил пыхтела от жарищи. Третий механик Алас, стоя в проходе, смазывал скачущие вверх и вниз колосники. Его толстая, оголенная по пояс фигура как-то обмякла, и он казался нежизнеспособным пауком, который едва удерживается на паутине.

Рутс и Эрик сняли висевшие над насосом свернутые робы, облачились в них, натянули на голову кочегарские кепочки с зелеными просвечивающими козырьками, повязали шеи тряпицами и сунули руки в кожаные рукавицы. За пять минут до начала вахты вниз спустился второй механик Лепп. Небольшого роста, дрянной человечек, который всегда ворчал, особенно из-за вентиляции. И сейчас он подошел к трубе вентилятора и подождал. Руку обдало лишь слабым дуновением. Однако сегодня Лепп ничего не сказал и тоже начал переодеваться.

Узкий проход из котельной в машинное отделение можно было преодолеть, лишь согнувшись. Руки приходилось прижимать к телу, в некоторых местах изоляция искрошилась, и Эрик уже раза два изодрал тут плечо.

Кочегар предыдущей вахты — Общественный Деятель — провел шейной тряпицей по лицу. Оно было бледным, стекавший ручейками обильный пот успел уже смыть с него часть угольной пыли.

— К черту! — сказал он и сунул голову в ушат, откуда брали воду, чтобы заливать шлак.

Зато вылезавший из бункера Вихалемм напоминал скорее негра, чем белого. По сравнению с котельной в бункере было прохладнее, пот не стекал ручьями в штаны, а держался на теле.

— К черту! — буркнул он, переваливаясь через кучу угля.

Рутс глянул на манометр. Пары не бог весть какие, да и печи внутри красные, не пышут белизной.

— Какого дьявола вы тут чешетесь! — ругнулся он. Хотя слова были те же, какими Рутс обычно принимал вахту, тон их был резче, он боялся, что и сам не сможет сегодня держать пары. Нехитрая мудрость, хотя и не преднамеренная, вынуждала его быть суровым и валить часть ответственности уже на предыдущую вахту.

Общественный Деятель стряхивал со своих волос воду, и еще до того, как склянки отбили вахту, он и его напарник уже тащились по переходу из котельной.

Вверху прибавили обороты, машина глотала пар, и шесть печей за большими железными дверцами пожирали уголь. Эрик и Рутс посмотрели друг на друга. Они были на месте, никаких причин тянуть время не было, да и стрелка манометра медленно ползла вниз. Рутс схватил лопату и распахнул дверцу, Эрик сделал то же. И начали кидать в печи уголь.

Намного хуже вчерашнего не было. Они отерли с лица и глаз пот — в других местах он стекал сам — и отпили из бутылки по нескольку глотков воды, в вентиляционной трубе она все же остудилась, была не горячая, а тепловатая. Затем ухватились за кочерги: две печи требовалось очистить от шлака.

Плечи у Рутса вздувались, мускулы будто литые желваки, тяжелая железная штанга прогибалась в его руках. Пламя в печи жгло лицо и руки, но мысли были ясными, как в тот раз, когда он в порту Котка между штабелями досок один колошматил двух финнов. Как и тогда, не было у него и сейчас времени на страх или мысли о том, чтобы куда-то убежать. В тот раз все его внимание было обращено к противникам, теперь к работе. Одним движением он отодвинул верхний уголь от левой стенки печи к правой и принялся за шлак. Отодрать от решеток неподатливые, вязкие остатки прогоревшего угля требовало особого труда, если не хотел, чтобы какая-нибудь решетка вдруг выдралась вместе с пригоревшим шлаком и загремела вниз по трубе. Извергая огонь, глыбы шлака с грохотом падали из печей на железный пол. Ведро воды — зола и клубы едкого пара взметывались вверх. Грабаркой несколько крупных кусков угля в печь — и дверца шумно захлопывалась.

Но Эрик все еще не управился. Рутс орудовал кочергой и штангой как перочинными ножичками, а Эрику, чтобы сунуть в печь трехпудовую штангу, приходилось напрягать все силы, вот и теперь он с трудом сколол с решеток шлак. Эрик всегда после вахты безропотно тер Рутсу спину, и Рутс иногда помогал ему. Однако сегодня Рутсу хватало забот и со своими тремя печами.

— Какого дьявола ты чешешься! — ругнулся Рутс, кидая в свои печи уголь. Давление упало до отметки 175, а Эрик все еще не мог управиться с первой печью. — Какого дьявола ты чешешься! — Стрелка манометра опускалась почти на глазах. — Прочь! — Он оттолкнул триммера и задвинул решетку с протекшим шлаком на место. Выхватил из печи шлак — искры роем обсыпали его штанины, и вот уже в печь опять полетели лопатины угля, пока наконец и эта дверца не захлопнулась.

Эрик был слишком возбужден, чтобы ощутить стыд или унижение за свою беспомощность. Ноги его дрожали, и на руках было по ожогу: