Свой остров - Ааду Хинт

— Нет мужиков, которые держатся за таких баб.

— Есть. Всякие есть мужики, молодой человек.

— И как же вы умеете выбрать именно таких людей?

— Штурманы и механики должны знать суда и машины.

Наступило молчание, которое капитан прервал через некоторое время:

— Неужто и вправду на полубаке не рассуждают о том, почему именно они оказались на судне, а другие перебиваются случайной работой?

— До сих пор нет.

— Тогда, наверное, и не станут. Тогда они живут «отечеством» и собственным воображением, считают себя лучше тех, кто не попал на судно.

— Но все-таки как вы умеете выбрать именно тех, «патриотов»?

— Ну, этому ни в морском училище, ни тем более в гимназии не обучают.

— А меня взяли на пароход, позволили перенести в свою каюту... (Он хотел добавить: «чтобы узнать, о чем рассуждают на полубаке?», но все же не сказал).

— Тебя велел перенести сюда, потому что, если бы ты умер, это был бы грех на мою душу. Хагьяса послал с палубы в машинное отделение, а боцман до пятнадцатого будет получать за дополнительную рулевую вахту. До этого срока никуда не торопись. Отец не очень обо мне заботился, и я должен был держаться от вас в стороне. Но помнить помнил...

— Да мы и не знали об этом...

Капитан поднялся и остался стоять перед ним.

— Не знали, что мы братья — кровные братья? Откуда же ты теперь знаешь?

Эрик ответил, что писал домой.

Юрис прошел пару шагов, побарабанил пальцами по столу и ничего не сказал. Взгляд его был прищуренным, лицо ничего не выражало. Но когда он снова заговорил, в голосе все же послышалась горечь:

— Ну да, хорошо хоть то, что жена знала, что у правоверного коммуниста были в молодости грешки простого смертного. Или тебя и Мартина растили в стеклянной банке... — Он повернулся спиной и замолчал.

В стеклянной банке... Широкие плечи Юриса покачивались в такт судну. Рутс, полубак и котельная показались настолько далекими, что их вроде бы и не было. Несуществующими казались и Лина, и Мартин, и мать. Тарту и Таллин. Он находился в море, с человеком, о котором он за эти два месяца кое-что узнал, и пароход шел неведомо куда. Кровный брат? Если бы он, Эрик, умер — этот человек и его бы выкинул за борт? Налетают отдельные крутые волны. Бархатные занавески на окнах каюты медленно колышутся.

Юрис проявлял прежнюю отеческую заботу, но в тот день ни о чем, кроме как о самом необходимом, больше не заговаривал. Лишь на следующее утро настроение у него поднялось. И Эрику полегчало, температура спала, он выбрался из койки, сделал несколько шагов по каюте и смог уже сам дойти до туалета.

— Кем же ты меня считал, когда пришел на судно? — спросил капитан.

Эрик пожал плечами, по лицу скользнула виноватая улыбка.

— И теперь странно, да? Как только прибудем в Данциг, дашь деру?

...Нет, здесь хорошо, и благодарственные слова на этот счет были обронены. Не сошел на берег в Англии, не сойдет и теперь, если только держать станут, только ведь подкачал с работой.

— Ну да, наперед будешь осторожней. Летом пойдут рейсы в северные моря, там жары нет. И подъемник в Данциге наладят, не придется скакать от одного дела к другому.

Сейчас нет перебора в механиках. Поплавает годок кочегаром и пойдет учиться. Через пять-шесть лет, глядишь уже и первый механик — тридцать пять тысяч в месяц, с угля навар. На берегу инженер даже с дипломом, бывает, таких денег не получает. А захочет в дальнейшем войти в долю — ну что ж, трезвые деловые люди на море всегда в цене. Если но произойдет никакой накладки, то скоро у «Капеллы» и напарник объявится, сейчас в Англии и во Франций можно купить по сходной цене пароход. Один такой уже присмотрен в Саутгемптоне — три тысячи восемьсот тонн, тысяча четыреста сил. Пока расходимся всего в трехстах фунтах.

— Назовем «Ева». Как, подойдет? Имя жены — раньше хотел назвать именем сына — «Рейн». Ты видел моего сына? — Он взял со стола большую фотографию в красивой и дорогой рамке. — Парню полтора года, от горшка два вершка, ходит уже, но не говорит. Только «пись» да «пись», когда я был дома, то уже и «ись» начало получаться, сказать «иса»[47] ему пока еще трудно.

Эрик смотрел на маленького темноглазого мальчишку, который сидел на стуле с высокой спинкой, с большим резиновым котом на руках.

— Похож на отца, — сказал Эрик.

— Да говорят, но я не особо разбираюсь. Глаза и нос взял у матери, у жены тоже глаза темно-коричневые — ты же видел мою жену. Да вот она, — повернул он рамку.

— Вы и сами держитесь гнезда, — сказал Эрик.

Капитан засмеялся, он пребывал в хорошем настроении.

Поколебавшись немного, достал с полки конверт, который был набит фотографиями — шесть на девять.

— Фотоаппарат свой, иногда балуюсь. В прошлом году были в Пярну. Взял отпуск, пятнадцать лет подряд бороздил море, всех денег не заработаешь, отдыхать тоже надо... Вот дом тестя в Таллине на Нарвском шоссе, когда-нибудь достанется внуку. Нижний этаж летом перестроили под магазин, второй и третий — жилые. Это комната моей жены, а это комната нашего сынишки. Ну, а тут все пярнуские снимки. Здесь сынишка ковыляет по берегу, только что начал ходить. Тут он с матерью. Здесь они на ярмарочной карусели. В гамаке, в саду на даче. Вот едят мороженое. Здесь он у меня на закорках — жена снимала. Здесь он снят в свои дни рождения — пятого числа каждого месяца. — Юрис умолк и спросил через некоторое время: — Отец все ж заботился о тебе и Мартине? Старался дать образование?

— Разве один отец, маминых забот куда больше.

— Люди растут по-разному. Вот мой сын — у него каждый месяц день рождения — фотографии на горшке и в постельке. А я до двадцати семи лет снимался, лишь когда требовалось сфотографироваться для удостоверения. День рождения?! Только при жене и узнал, что это такое.

Чем больше Эрик разговаривал с этим грузным