Свой остров - Ааду Хинт

отечеству и родному языку, потому что на этом языке и с этими чувствами ему легче проклинать своего капитана. Если человек нуждается в боге, то этот бог не бог любви, а бог себялюбия. Ласточка ест мушек, чайки рыбу, корова траву, лев овечку — а человек жрет их всех. Жрет даже то, что другим есть не годится. Склепает из железа пароход и мотается на нем из одной страны в другую, делает из дерева бумагу, из шерсти материю, строит из кирпича дом и приделывает себе из алюминия крылья — все одно и то же поедание. Ты тут спрашивал, как это я научился отличать человека от человека, домоседа от бегуна, того, кто держится судна и кто с него бежит. Когда мы летом станем ходить в Лондон, то пойди в зоопарк. Там лучше всего научишься искусству различать людей.

Лунный свет дрожал на столе и на дюжих капитанских руках. Шум моря, казалось, поглощал самые резкие высказывания Юриса. Эрик грыз костяшки пальцев. Нет, этот человек не дразнил его. То была речь повидавшего на своем веку человека, но отравленная таким эгоизмом, о котором он и представления не имел. Но ведь так нельзя думать — в двадцатом столетии. Общественный человек эпохи авиации и радио — и взгляд неандертальца. Что сказал бы Мартин, услышь он этот разговор! Эрику вспомнилось одно из выступлений брата на собрании перед молодыми социалистами. Это была ясная, деловая, полная внутреннего огня речь, которая вызвала всеобщее воодушевление. И когда Эрик решился теперь разъяснить Юрису общественную перспективу, то он словно бы говорил за Мартина, от имени Мартина, и его обращение к своему кровному брату на «ты» вдруг показалось настолько естественным, что он не понимал, как это он раньше не обращался подобным образом.

— Нет, неправда, что зоопарк — самое лучшее место для познания человека. Человек вовсе не муравей и не лев, человек — это человек. Эгоизм имеет свои пределы, и общество их определяет. Кем был человек сто, двести тысяч лет тому назад! Как он зависел от природы и от скольких зверей в то время ему еще приходилось убегать! Только взаимная выручка сделала человека тем, кем он является теперь. Однако лучшие дни человечества еще впереди! Электричество в каждый дом, каждому пользоваться автомобилем и самолетом! Каждому, по крайней мере, среднее образование. Спортивные площадки, плавательные бассейны, дома отдыха, чтобы всем были доступны литература и музыка — Бетховен и Шекспир для всего человечества!

— Конечно, Маркс и Ленин тоже?

— Разумеется, и Маркс и Ленин, потому что без них Бетховен и Шекспир и дальше останутся для привилегированных слоев. Если же достижения сегодняшней культуры станут достоянием всего человечества, как же укрепится тогда база, способствующая дальнейшему строительству прогрессивного общества. А сколько еще предстоит сделать! Сколько еще водопадов низвергается впустую, без того, чтобы кто-то обуздал их силу, сколько еще природных ископаемых не извлечено, сколько еще солнца бесполезно льется на песок пустыни и дожидается, чтобы человек обратил все это себе на пользу. И тогда, возможно, наступит время, когда человек сможет использовать скрытую силу атомного ядра, преодолеет силу земного притяжения, вырвется из околоземного пространства, чтобы немного оглядеться во Вселенной. Ведь это почти неприлично, что соседняя планета вращается от нас на расстоянии всего только трех световых минут, и никто из нас не предстал еще там с хлебом и солью.

— Так что — на всех парах вперед в рай!

— Рай пусть остается для попов. Вперед к более совершенному, более общественному человеку!

— Вот летом побываешь в России и тогда увидишь этого более совершенного, более общественного человека.

— Не надо смеяться. Можно быть уверенным: уж там-то великое делают!

Капитан чуть ли не от души смеялся над воодушевлением Эрика. Какой он еще ребенок, ни сомнений, ни раздвоенности в мыслях. В самом деле, если такой начнет бунтовать и его схватят, то не расстреливать его следует, такого нужно отдать на воспитание.

— Ладно, увидишь: они там кое-что делают, такое, с чем проклятые капиталисты никак не могут справиться. Например, финны за три дня загрузят «Капеллу», и пароход, словно глупый, сидит по центру в воде. Ни вида тебе, ни красы! Русские продержат тебя две недели в очереди, потом будут дней десять грузить, и когда судно однажды выйдет в море, то окажется с двенадцати- или пятнадцатиградусным креном. Сразу видишь, что Бетховена нужно в массы! А наши триммеры, оставленные без высокого искусства, не умеют ценить красоту, корячатся и падают в бункере на покатом полу и знай клянут коммунистов. Так что, пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Эрик не смог дольше сохранять спокойствие. Соскочил с койки, встал перед капитаном — худой, побелевший, как был — в одних подштанниках. Махал руками, голос срывался на высокой ноте. Выложил совершаемые по эту сторону колючей проволоки грехи, все, что он знал об этом. Банкроты, хапуги, государственное воровство, мошенничество партийных лидеров. За это там, по другую сторону колючей проволоки, давно бы поставили к стенке, а у нас посидит в каталажке пару годков и после новых выборов опять ходит в министрах.

— Потише, потише, молодой человек. Ты молод и умен, я же прогнивший буржуй, и никто из нас не отступится. Завтра у обоих снова рабочий день, кажется, у тебя вроде бы опять пылу хватает, мог бы и на вахту заступить. Но эту ночь поспи еще здесь.

Эрик сел на койку. Луна сдвинулась со стола на пол, море шумело, видно, ветер стал крепчать; на мостике раздались шаги штурмана, и послышалось лязганье рулевой машины.

На следующий день Эрик вернулся на полубак, и у капитана с ним и у него с капитаном дел больше не было.

«LUSTIGE LATERNE»

Данцигский залив был забит ледяным салом. Термометр на мостике показывал несколько делений ниже нуля, через мыс Хела дул холодный, пронизывающий норд-вест. «Капелла» осела глубоко в воду, с кормы окатывало, поручни и бока заледенели, и, прежде чем добраться с супом из камбуза на полубак, приходилось порядком жонглировать на палубе.

Эрик вытер ветошью ножи, снес в камбуз жестяные тарелки, убрал за обезьянкой и протер в кубрике. Однако на койку не бросился. Натянул на себя все, что у него было, и отправился наверх. Хотел, по крайней мере на этот раз, увидеть, как судно входит в город. До этого, как нарочно, он всегда бывал на вахте, а в