Свой остров - Ааду Хинт

одиноким. Не плакал, наверное, уже давно, знал, что это слабость, что это по-женски и бессмысленно — едва ли Маркс когда-либо плакал, — но тут никого не было, и он дал волю слезам. Потом и впрямь, казалось, полегчало. А не сам ли он отчасти виноват в том, что его чуждаются и презирают? Граф? Мешок из-под муки? Последнее особо и не задевало его, зато дворянская кличка ранила больно. Будь он каких-нибудь голубых кровей, красовался бы одеждой, но ведь он человек, который стоит за общее дело всех пролетариев?!

Не пьет, держится особняком? Однако они чурались его уже с самого начала, не станешь же насильно набиваться в друзья.

«На баррикады!» — говорил отец.

«Доброе слово силу вражью ломит», — убеждала мама. Надо бы однажды испробовать этот мамин совет. Поговорить с каждым в отдельности... с Рутсом, например? До болезни они находили общий язык, что же сейчас произошло? Спросить бы у него напрямик: что произошло? Вот и сегодня — с неграми и турками могли находиться в одном кабаке, а с ним нет?!

Он снова отыскал «Веселый фонарь». Набрался смелости — и вошел. К счастью, теперь тут уже было полно людей. Дама с павлиньей прической долбила по клавишам пианино, танцевали. Собралось много женщин. Гретхен с косами выглядывала из-за мощных плечей длинного Вихалемма. Общественный Деятель кружил евреечку. Лицо Хагьяса раскраснелось — он нашел подобную себе толстушку с округлыми формами, и камбузный тоже танцевал.

Но большинство с «Капеллы» сидело в передней комнате за тем же столом. И Рутс был там. Эрик, прежде чем другие сидящие за столом успели его заметить, подошел к своему напарнику:

— Выйдем, поговорить надо.

— Ого! — протянул Кээрд, и все уставились на Эрика.

На столе было уже с десяток пустых бутылок из-под пива. — Что, сходил наябедничал старому, да?

— Ты, Рутс, кажется, не дурак. Секреты все выданы. Сунь в карман на всякий случай мою финку.

— Пусть тут говорит. Чьи уши недостойны это слышать?

Но Рутс поднялся. Можно и пойти. Только долгий ли там разговор, может, прямо тут, за отдельным столиком. Однако пальто все-таки взял и вышел.

Эрику трудно было начать. Дошли уже до следующего угла, но никто и слова не произнес. Рутс выпил два пива, но мог бы и четыре, без того, чтобы особо заметно стало. Голова была совершенно ясной.

— Чего вы цепляетесь ко мне? — выдавил наконец Эрик. Он боялся, что если еще протянет время, то вообще ничего не скажет.

Рутс остановился и уставился на него. Потом расхохотался:

— И это весь разговор? Ничего другого? Мог бы и в кабаке сказать.

Он снова засмеялся, но тут же посерьезнел.

— Кто к тебе цепляется? Если ты с меня начал, выходит, я и есть самый злостный заводила?

— Нет, только у других я вообще не мог спросить.

— Ну и кто же это наступил тебе на мозоль?

— Да все. Сегодня в пивной — я никому не мешал. Но отрезали, будто дикое мясо.

— Сам ушел.

— И ты бы ушел.

— А вот и нет. Руки, поди, не для того только, чтобы уголь в топку швырять. Я бы еще посмотрел, кто остался, а кто бы пробкой вылетел.

— Ты-то, конечно, останешься, но мне руки не помогут, вылечу все равно.

— Ты что, пробовал?

— А чего пробовать, каждый и без того видит.

— Тьфу, черт! Камбузный, сопля шестнадцатилетняя! Позволит он язвить над собой — фигу, а тут граф, не огрызнется, хаму сдачи не даст, ну и ну! Высшее сословие, родич капитана, кровный брат, старый несет его в свою каюту, лечит и кормит.

— То была не моя вина, старый снес.

— Снес! А когда снова в разум вошел, чего назад полез, разве бы другой на твоем месте старался вернуться на полубак. И вообще все твое поведение. Выходит, я, глупый неуч, с грехом пополам закончивший четыре класса начальной школы, должен теперь тебе, человеку, который прошел гимназию, объяснять эти пустяковые дела, которые любой другой хватает с лету. Вся беда, что твой курс лежит в небо. На землю, на разные пустяки ты вообще не смотришь и не видишь ничего!

Но Эрик и теперь еще не совсем понимал, в чем, собственно, его вина.

— Два года тому назад был на «Регине» тоже вроде тебя. Пярнувец. «Не могли бы вы подать мне лопату?..» А когда один двинул ему в морду, куда только вежливость подевалась, и уже «ты» выговаривал вполне сносно, бывало, что «тыкал» там, где и не годилось, — шефу и самому старому.

— Но ведь я никому не выкал.

— Да нет, дело не в этом. Одни думают, что ты капитанский соглядатай, другие считают коммунистом.

— А если я и есть коммунист, что в этом плохого?

— Хорошего тоже мало. Отца твоего ведь расстреляли.

— Невинные люди и раньше страдали и еще будут...

— Гляди-ка ты! Но если ты такой праведный, чего от меня хочешь?

— Паршиво жить, когда каждый тебя поддевает. И письмо нехорошее из дома получил, и вообще хоть списывайся с парохода.

— Чего там дома стряслось?

— Дома-то ничего, но одна знакомая (неловко было сказать «девушка» или «девчонка») заболела чахоткой, отправили в санаторий. Деньги ей нужны, и в другом всяком плохо.

— Невеста, что ли, ребенка ждет?

— Ребенка? Да нет, откуда? Чтобы ребенок был, надо...

— А ты что, не жил?

Эрик пожал плечами:

— Она не хотела.

— Не хотела? Что это за чертова невеста? Хаа! — И Рутс захохотал. — Смотри, чтобы тебя за нос не провели. Женская чахотка... Кто знает, чей ребенок, а из тебя будут деньги качать. Такое напридумывают! На «Посейдоне» третий механик влип таким образом со своей женой. Деньги уже отослал?

— Да нет, письмо послано из санатория. Деньги-то при мне, только обмана здесь нет, это я знаю точно.

Они шли некоторое время молча. Впереди показался «Веселый фонарь».

— Ты странный мужик, дьявол тебя разберет. Ведешь себя как ребенок. На полубаке дуешься и утыкаешься в книги — черт знает что. А если ты немножко поделишься с другими про свои дела, как со мной сегодня,