Свой остров - Ааду Хинт

Эрик очутился у какой-то церкви. Вроде бы католической, вход был открытый. Сумеречно, редкие молящиеся, в отдалении, возле алтаря, длиннобородый, во всем черном, монах или священник. Церковь большая, мощная, высокая, торжественная — и величественная. Вертикальные линии, готический стиль. Бесшумно ступая, прошли две женщины, обмакнули руки в освященную воду и опустились на колени перед святыми образами.

...Надо бы помолиться за Лину, мелькнуло в голове Эрика. Но он не верил в бога, это не вязалось с его взглядами. И чтобы освободиться от растроганности, которую ему все же внушил этот мощный храм, он начал думать о тех ужасах, которые свершила католическая церковь. Всего лишь двести пятьдесят лет тому назад в Мадриде инквизиторы за один день сожгли на костре семьдесят ни в чем не повинных людей.

Эрик вышел из церкви. Надвинул поглубже кепку на глаза и поднял воротник пальто. Попал из переулка прямо в людской поток. Зажглись огни, они словно бы чуточку согрели город. Эрик остановился перед кинотеатром. Шел, по-видимому, грустный фильм о любви с участием Полы Негри и Рудольфа Валентино. Он собрался купить билет, но это был дорогой театр. Занятые у Рутса два гульдена пошли частично на трамвай, а в английских шиллингах девушка в кассе не разбиралась.

Эрик оказался неподалеку от реки и направился к порту. Было полвосьмого, вроде бы глупо возвращаться на судно, по сути, он так ничего и не увидел. Даже языком, первым школьным иностранным языком, не воспользовался. Тут на нем говорили быстро и в нос, кажется, он вообще не способен на большее, чем приобрести трамвайный билет. Может, девушка в кассе подумала, что он сует ей фальшивые деньги, в своей кепке и в поношенном пальто он, конечно, не выглядел истинно английским джентльменом.

Это уже был район порта — то и дело попадались матросы и их барышни, и на каждом углу стоял свой «Bierhaus»[49]. Было холодно. Ничего, что он непьющий, закажет себе что-нибудь поесть и за свободным столиком еще раз прочтет письмо Лины. «Die Lustige Laterne.» — увидел он вывеску.

Пивнушка была полупустой. За столом у прилавка сидели четверо — восточная кампания — греки или турки, дальше, в затененном углу, пили двое негров. Хозяин, маленький худосочный еврей, все время сохранял на лице радушную улыбку, но глаза его при этом резво шныряли по сторонам. У прислуживающих девушек — довольно красивой евреечки и длинноносой гретхен — работы особой вроде бы и не было.

...Etwas zu essen[50]. Да, прошу. Шиллинг? Англичанин — нет, эстонец. Знает, знает, небольшая страна. Фирма Бресковского в Ревеле — это его дядя. Дважды бросил на прилавок полукроновую монетку, извиняюще улыбнулся — es gibt ja allerlei Meschen[51]. С курсом денег он в ладах.

Эрик заглянул в меню. Захотелось самого настоящего молочного крупяного супа с ломтиками картошки, брюквы и моркови, мама дома всегда варила, и жареной свежей салаки. Выходило дешево, и можно было наесться от пуза. В меню было много наименований, но ни одного знакомого, в конце концов заказал сосиски.

Как, без пива? Пиво к сосискам — это же великолепно. Еврей склонил голову, словно случилось достойное сожаления недоразумение. Лимонада? Пожалуйста, принесут.

Заиграл граммофон. « Deine Augen sind tief wie die Wolga[52]. Висла — подумал Эрик. Однако песенка была все же меланхоличной, да и Лина слишком засела в голове. Он отставил сосиски, пусть остаются недоеденными и лимонад невыпитым — тогда не попросят уйти.

«Lab mich einmal dein’ Geheimmnis ergrunden, lab mich...»[53]

«Ты спрашиваешь, люблю ли я Тебя. Откуда мне знать, Эрик. Любовь — это такое огромное понятие. Но в моем мире существуем только мы вдвоем, это я знаю...»

И все же Лина ему не отдалась, сказала: так нельзя. Но обычно у каждого парня в школе была своя девушка. Ведь жили не в средние века — не хватало еще иметь детей. «Вот когда поженимся». Но женитьба может состояться в таком отдаленном будущем, как и мировая революция, особенно теперь, когда все больше активизируются реакционные силы.

«Und auch die Wolga ist kuhl wie du...»[54] Завтра пошлет Лине деньги и этого деревянного идола, он ей непременно понравится.

В прихожей послышалось эстонское чертыхание. Общественный Деятель, Вихалемм, Кээрд, Хагьяс, палубный юнга, камбузный, Йыги.

Тара-тара-там!

Тара-тара-там!

Мой первый дом —

английская коробка.

В Таллине списали —

вылетел, как пробка.

По консульствам гуляли

и бумаги выправляли...

Эрик отвернулся и стал ковыряться в тарелке. Но его уже заметили, кто-то кашлянул, принюхался:

— Ребята, попахивает!

— Что? Где? Сам ты попахиваешь! — сказал Хагьяс, который не понял, в чем дело. Иногда с ним случалась беда, и теперь он решил, что это о нем.

— Граф... с угла несет. Известное дело, то, что тайком выпивают, страшно воняет. Ты носом, носом нюхай, не ртом тяни.

Эрик подозвал официантку, оставил на чай и ушел. Он сплюнул и сердито зашагал в сторону порта. Сегодня же возьмет у капитана расчет и уедет в Таллин. Свалял дурака, что не повернул домой еще в Англии. Не единственный же это пароход, рейс все равно засчитывается, и теперь будет легче устроиться на другое судно.

Вдруг старый начнет допытываться, отчего да почему? «В Данциге отдашь концы», — предположил он тогда. «Что, стало нехорошо?» — «Да нет, хорошо, только с мужиками не лажу, если честно признаться». — «Коммунист — и не можешь договориться с людьми! Ради кого же ты тогда устраиваешь стачки, бастуешь, подстрекаешь?»

Эрик приостановился. Хоть бы весной повеяло. В лицо ударил сырой, холодный ветер — стоял густой туман. До «Капеллы» было еще порядочное расстояние. Первый вечер в Данциге, обезьяний запах, койка и клопы...

Ах, пойдет на пароход и напишет Лине письмо. Но когда подумал, как же он напишет, что сидит в одиночестве в кубрике, а все остальные в пивной, то смысл этой фразы даже самому показался нелепым. И как он вообще сможет написать Мартину и Лине, что у него плохие отношения с окружающими его людьми...

Ноги приросли к земле, ни вперед ни назад, он прислонился спиной к холодной бетонной стене пакгауза. И вдруг заплакал. Все было далеким, чужим, холодным, и он был таким