Свой остров - Ааду Хинт

тогда каждый увидит, что ты тоже человек. Сам видишь, какая тут хреновая жизнь на пароходе. Старый держится приказа, чтобы офицеры с подчиненными — никаких отношений. У господ шикарные бары, такие, как мы, и носа туда не суют. Всякая чайка на мачте «Капеллы» кричит: «Дис-ци-плий-на, дис-ци-плий-на!» Если каждый начнет на полубаке еще и свои подмостки строить, то, конечно, это действует на нервы. Письма приходят редко, а если и приходят, то по большей части у всех одинаковые, беды одни, да и невест, что в портовых кабаках покупают, бывает, в общую кучу сваливаются. И если хочешь, чтобы тебе пальцы не отдавливали, то пропусти стаканчик и двинь по зенкам тому, кто тявкать станет. Не тот сопля, кого бьют, а тот, кто ударить боится или из гордости сдачи не дает.

Он впихнул Эрика в дверь «Веселого фонаря» и сам вошел. Было затишье, на пианино не долбили, лишь граммофон грустил: «Адьё однажды скажут, верность никогда не сохранят!» Две дамочки уже сидели у кого-то на коленях. Со стола, где сидели мужики с «Капеллы», уносили пустые бутылки и приносили взамен полные.

— Живым вырвался! Я уже думал, больше не увидимся.

— Ходили воевать греков, сразу видно, мешки под глазами.

— Я тебе дам греков! Знаешь, как из рожи котлету делают, а? Подвинься и закажи парню бокал. Душа у Кання не терпит, чтобы его поддевали, другом желает стать. Так скажешь, чтобы принесли бокал, столько-то умеешь объясняться. Хей, Лийсбет! Glas, Glas!

— Это кто же такой в друзья набивается, аа! — Вихалемм уже поднабрался, язык заплетался, и могучие, словно бы отделившиеся от тела, плечи нависли над столом. — Ах, это ты, чертова капитанская кровь, другом желаешь стать. — И он распрямил свои страшные плечи.

Камбузный злорадно приблизился. Его шикарный костюм и напомаженные волосы успели уже пострадать, одна прядь стояла торчком. Несмотря на молодость, он был задиристым, рос в попечительской школе и успел уже провернуть какие-то торговые дела на барахолке. Камбузный попытался было выбить дробь каблуками, но, поскольку никто на него внимания не обратил, вернулся к своей компании.

— О трезвость! О трезвость! — кривляясь, произнес он и артистически закатил глаза.

— А ну наподдай черту! — Рутс дернул Эрика за руку. — Тут бояться нечего.

«Веселый фонарь», казалось, был условленным местом встречи у команды «Капеллы». Распахнулась дверь, вошли стюард и матрос Рийзик. Опасаться их Эрику не было надобности.

— О, и Каннь тут, — увидел его стюард. — Это хорошо, что все собрались. — Он осушил бокал, стоявший перед Хагьясом, набил трубку и огляделся. — Будет забастовка, — сказал он как бы между прочим.

— Какая забастовка? Чего плетешь? — Камбузный ничего не понял. — Чики-чики с негритянкой... — осклабился он.

— А ну пошел отсюда, сорока! — отпихнул его Рийзик.

— Дело идет к забастовке, к всеобщей забастовке. Предательства больше не будет, того, кто против, вышвырнут из Союза моряков и позаботятся, чтобы на эстонских судах больше места не получил.

— Ого, а если я построю свое судно! — сказал Мынту.

— Судно — такой, как ты, построит судно! Попадешь домой и сотворишь жене деточку — вот и все твое судно!

— С этим разберетесь потом, — деловито и важно сказал стюард, как и положено было доверенному лицу Союза моряков. — Старый получил сегодня такое же письмо, чтобы потом не было разговора, что союз ведет свои дела тайно.

Он вытащил из нагрудного кармана матросское удостоверение, которое когда-то было в корочках. Письмо было вложено в удостоверение.

— «Эстонские моряки известны не только своим трудолюбием, но также и низкими заработками. Кочегар на английских судах получает девять фунтов плюс еда, что на эстонские деньги составляет двадцать три тысячи марок. Кочегар же на эстонских судах получает только десять тысяч марок и питается с этих денег. Хотя эстонские моряки вследствие недостаточной организованности и терпят такое в ущерб своему здоровью, в ущерб своим женам и детям, такая эксплуатация вызывает среди рабочих других стран справедливое недовольство, так как это может нанести вред и их положению и соблазнит заграничных судовладельцев к более интенсивной эксплуатации судовых команд, ибо на свободном фрахтовом рынке не делают никакого различия между эстонскими и английскими судами. Оставляют желать лучшего на эстонских судах также чистота, питание и жилые помещения команд».

Далее следуют десять пунктов, которые будут предъявлены судовладельцам. В случае, если их не примут, профсоюз моряков, обслуживающих эстонские суда, оставляет за собой свободу действий. Во имя трудящихся всех стран и эстонских рабочих, поддержка акции обязательна для всех эстонских моряков, всех членов команд, независимо от того, состоят они в союзе или нет. К тем, кто не поддержит эту акцию, будут применены самые строгие санкции.

— Все? — спросил Мынту.

— А тебе что — мало?

— Да нет, акция — дело серьезное, много не пожелаешь. Сухопутные моряки горазды на громкие слова.

— Отнимут последнюю копейку, — сказал Рутс, письмо и у него никакого воодушевления не вызвало. — В который раз уже они с этим делом?

— А в какой раз это у тебя? Участвовал ты хоть в одной настоящей забастовке? Жалкие людишки, гнут и гнут спину, но задуматься о лучшем не хотят! — Стюард нервно гладил шрам на щеке, который он приобрел в одной из давних потасовок, когда его ударили ножкой стула.

— На этот раз можно и попробовать, — сказал Рийзик, матрос, который копил деньги на морское училище и чье слово имело вес. — Если бы они объявили забастовку сейчас, чтобы провести ее в Данциге. Старый уехал, за капитана остался первый, а он какой-то заморыш.

— Значит, уехал?

— В семь часов — перед тем как нам сюда идти. Подкатила машина, и прямо на поезд.

— Тогда не стоит и затевать. Если старый в Таллине, он за три-четыре дня будет здесь с новой командой.

— Что за кашу они там в Таллине заваривают? Зачем же капитану об этом трезвонить? Чтобы тот быстрей принялся набирать новых людей? Мальчишки гуртом ходят, ждут, готовы за одну похлебку работать.

Разговор продолжался без того, чтобы прийти к чему-то конкретному. Письмо отвлекло внимание от Эрика, и так как он уже сидел среди мужиков, в некотором роде под защитой Рутса, то его оставили в покое и разве что иногда бросали реплики. Мужики все больше пьянели, и жизнь в пивной шла своим